Всего за 139 руб. Купить полную версию
2. Пушкин всегда писал главами, которые по порядку четко отделялись друг от друга римскими цифрами. Каждая из таких частей заключала в себе целокупный эпизод и писалась в ключе единого настроения. Эти настроения были различными.
Титов же записал повесть одним безобразно длинным непрожеванным куском, в котором слиплось в кашеобразное тошнотворное месиво 9 глав Пушкина (считая краткое заключение). Титов в силу бездарности не смог увидеть ясную геометрическую разбивку поэта. Между тем это не представляет особого труда. Каждая часть имеет в себе завязку, кульминацию и развязку. И написана в том или ином эмоциональном и тональном ключе.
Вот эти части.
Первая часть род авторского пролога к повести.
Пушкин бродит по окраине Васильевского острова. Он полон меланхолии. Он вспоминает историю, которая случилась здесь несколько десятков лет тому назад. Ему важно обозначить этот сюжет как историю о тех, кого уже нет. Все герои давно покойники.
Этот же меланхоличный акцент Пушкин поставит позже прологом к тексту "Повести покойного Ивана Петровича Белкина". Здесь слово "покойного" подчеркнуто даже в самом заголовке.
Итак, перед нами элегия, кладбищенская история, воспоминание.
Тут на окраине городской пустоши, среди ям и чертополоха, зачинается дух обнимающей смерти, что часто было важным камертоном для вдохновения поэта.
Вторая часть кратко представляет читателю главных героев повести: беспутного Павла, его старшего друга Варфоломея, ангела Веру и ее мать, старую вдову. Тут же бегло и страстно даны завязка истории, и ее конфликт. Часть эта рождается в ключе бытового повествования, в интонации бесхитростного и простого воспоминания. Автор, обращаясь к читателю, развертывает нравоучение в духе средневековых фаблио. Беспутному Павлу нравится Вера. Девушка отвечает взаимностью. Старший друг коварный Варфоломей поощряет намеренья Павла, хотя сам имеет тайные виды на Веру. Все аллюзии к Фаусту с Маргаритой и Мефистофелю скрыты. Их в зачине истории заметит только знаток.
Третья глава повествует о том, как бес Варфоломей знакомит Павла с красавицей-чертовкой, о бурной страсти Павла к таинственной графине-вдове, о вспышке ревности к гостю вдовушки и о сумбурном возвращении Павла к Вере. Где – вот так номер! – он находит Варфоломея, который, воспользовавшись увлечением друга, которое так горячо поощрял, стал женихом девушки и ведет себя в домике Веры как настоящий хозяин.
И так далее.
В мои задачи не входит описание каждой главы. Важен итог.
Всего в тексте ясно и просто открылись 8 глав и (9 главка) короткое заключение о смерти героя. Эта разбивка была мной восстановлена.
3. Кроме того, Титов, излагая своими словами, рассказ Пушкина, нудно тянет с маркировкой персон, например, не сразу дает имена героям второго плана. Так чуть ли не до конца повести дядька Павла Лаврентий бродит по тексту без всякого имени, безымянным появляется поначалу и священник Иона.
Пушкин же обычно сразу споро и цепко именует своих персонажей. Я восстановил этот принцип. Герои получают имена в той же самой точке, где появились впервые.
Трудности были только с именем графини.
Титов обозначил ее вялым безликим инициалом: "графиня И".
Как быть? Повторить Титова? Я снова стал перечитывать записи Пушкина и вот оно!
У пушкинской графини вдовушки было имя.
В кишиневском плане "Влюбленного беса" ясно обозначено: "вдова Настасья, чертовка".
Я позволил себе сменить инициал Титова на имя, – Настасья – изначально данное Пушкиным. Но!
Но у старухи-матери ангела Веры тоже нет имени. А ведь она тоже вдова.
Оказалось, что Пушкин дал двум вдовам – старой матери Веры и молодой графине – одно имя: вдова Настасья, чертовка.
И не спроста дал!
Об этом подробней скажу в нужном месте.
4. Центральное значение для понимания пушкинской мысли имеет эпизод смертельной болезни старухи-вдовы, где бес Варфоломей говорит Вере о неком докторе, который знает больше него. Титов подает этого доктора как всего лишь другого более опытного врача.
Но Пушкин метит – в духе Гете – в самого Вседержителя. Это к нему, к самому Господу, отправляется бес Варфоломей с надеждой получить освобождение от участи быть бесом и от проклятия творить зло. И что же? Он возвращается с пустыми руками. Бог, намекает Пушкин, отвергает такую возможность. Падшим ангелам путь на небо заказан. Зло должно оставаться злом и черту нет возможности переменить роковую дихотомию мира. Он не может любить человека. Он обречен извергать зло.
Тут замысел Пушкина вонзается в самую сердцевину христианского мироздания, где царит Бог, который согласно теодицее неповинен в наличии Зла, Бог всего лишь попустил существование Зла ради того, чтобы у человека был выбор. Ведь без свободы воли люди превращаются в куклы.
Пушкин напротив помещает существование зла в самый центр макрокосма, в Бога.
Перед нами трагический опыт его тревожной мысли.
В юношеской "Гавриилиаде" он дерзко шутил над тем, во что не верил, потому что был скептиком. Во "Влюбленном бесе" раскрывается мучительная рефлексия зрелого, готового отказаться от афеизма, верующего человека.
Ничего высшего в Пушкине Титов просто-нап-росто не понимает.
Он, то начинает излагать эпизод от себя, самым дурным языком, словно вдруг бы озлобившись на свою же память, какая мешает ему писать самостоятельно, и в очередном приступе самомнения калечит подлинник до неузнаваемости. Затем вновь следует спад гордыни, он обращается к памяти, и в тексте вновь проступает слог Пушкина, но минует эпизод, и снова все заслоняет чад горящей спеси.
И так до самого конца.
На повести нашего дебютанта лежит тень жестокого (нарастающего) разочарования в своем даре и нарастающей зависти к Пушкину. Титов не ведал, что писать хорошо очень непросто.
5. Титов не чувствует пушкинской живописной палитры и игру освещения, не замечает, например, что пожар в финале завершает пиитический лейтмотив повести, где сначала царит летняя ясность белых ночей, на смену которой приходит блеск лунного снега и, наконец, в финале все заслоняет чернота пожарища, из которого Вера выходит обгоревшей, обугленной, черной монашкой, то есть христовой невестой.
Солнечный майский зачин, белая ночь Петербурга, пасмурный переход к зиме, вьюга, метель, и кульминация белизны – остов кучера, лязг черепа, приступ черноты смоляных глаз графини-чертовки, наводнение мрака, после чего снежную белизну пачкает чернота пожара. Живописный подтекст рассказа – история скомканной и сожженной фаты. Ничего этого Титов просто не видит. Наш графоман слеп.
Пушкин всегда внимателен к эмоциональным, звуковым, философским и прочим лейтмотивам своих произведений. Каждая взятая тема, всегда переживает три состояния: начало, середину и конец.
Так рефреном "Влюбленного беса" становится фраза черта, сказанная Павлу: ты не со своим братом связался.
Но Титов не чувствует триаду повтора, у него фраза звучит лишь дважды и тем самым триада эмоционально оборвана. Гармония рефрена нарушена. (Эти разрушения гармонии повсеместны). Я попытался восстановить мелодику смысла. Эмоциональный мизантропический зенит повести заключен в словах, обращенных не к Павлу уже, а к человеку вообще: ты не со своим светом связался.
6. Пушкин чаще предпочитал диалог писать без кавычек. В кавычки он обычно заключает только мысли героев. Хотя в его прозе встречаются и закавыченные диалоги. Эта особенность пушкинской прозы так же мной восстановлена. Это было не трудно. Гораздо больших усилий потребовало примерное восстановление всей структуры повествования Пушкина от первого лица, игра инверсий, свертывание событий в быстроту пересказа и замедление повествования там, где этого требует мелодизм истории, приближение – насколько это возможно – к темпо/ритму пушкинского постава.
И главное, то гармоничное распределение вещей в описательном поле рассказа, расстановкой которых так восхищался Толстой.
Повторюсь, по духу повесть мыслилась Пушкиным как одна из частей его будущего петербургского цикла. "Влюбленный бес" первым стоит в череде петербургских историй в одном ряду с "Пиковой дамой". (За одной только разницей, в рассказе Пушкина петербургская мистика смешана с уморительными страницами, чего стоит хотя бы сцена пожара, и борьбы храбреца-пожарника с бесом, которую Пушкин подает в насмешливом духе гиньоля. Тут чувствуется дух повестей Белкина).
"Пиковая дама" стала матрицей, которую я мысленно примерял к пересказу.
Ненужное сразу бросалось в глаза.
Композиция замысла становилась виднее. Сокращения, перелицовка, смена последовательности слов и т. п. выявлялись сравнительно легко.
Намного сложнее было выявить лакуны пушкинского рассказа, то, что Титов пропустил.
Тут приходилось чуть-чуть дописывать на свой страх и риск.
Причем с крайней осторожностью.
Больше всего хлопот доставил дурной вкус Титова, его амбиции писать по-своему, переделывать Пушкина под себя. Слава Богу, эта задача оказалась ему непосильной. И там, где Титов умиряет свой зуд честолюбия и пытается честно вспомнить, что говорил Пушкин, текст сразу трезвеет и набирает выразительности.
Память Титова все-таки спасла для нас рассказ Пушкина.
Но в каком виде!
Титов пишет:
"Он в ярости кинулся на соперника, хотел убить его на месте; но в эту минуту он почувствовал себя ударенным под ложку; у него дух занялся, и удар, без всякой боли, на миг привел его в беспамятство".
Брр…
Повторю, – никакой правки Пушкина в записи Титова нет и следа.