Всего за 139 руб. Купить полную версию
И надо отдать должное его редкому дару, сфабриковать исповедь. Он ужом вывернулся из капкана истории.
Что дальше?
Пушкин умыл руки.
Фатум, смеясь, бросил свой черный мелок в летейские воды…
Графоманская запись Титова, – уд Евангелию, – "Уединенный домик на Васильевском" увидела свет в альманахе "Северные цветы на 1829 год" под псевдонимом Тит Космократов.
Критика встретила повесть фальшивомонетчика дружной руганью. Появились три отрицательных отзыва, в одной из которых исполнение замысла прямо назвали "бездарным".
А последнюю пилюлю Титов получил от самого Жуковского.
"Вскоре после выхода альманаха гуляли по Невскому проспекту Жуковский и Дельвиг, – вспоминал двоюродный брат последнего А. И. Дельвиг, – им встретился Титов. Дельвиг рекомендовал его как молодого литератора Жуковскому, который вдруг, не подозревая, что повесть сочинена Титовым, сказал Дельвигу: охота тебе, любезный Дельвиг, помещать в альманахе длинные и бездарные повести какого-то псевдонима.
Это было тем более неловко, что Жуковский отличался особым благодушием и ко всем благоволил".
Немая сцена.
Задетый пилюлей Жуковского, Тит Космократов спустя несколько лет сочинил и тиснул еще один образчик своего дарования, повесть "Монастырь св. Бригитты", поверьте на слово, это непроходимо бездарно! Нет никаких сомнений в том, что сие несъедобное варево, коряво и натужно пыжась сочинил от начала до конца сам Титов.
Адресую желающих заглянуть в альманах "Северные цветы за 1831 год" (С. 125–257). Дельвиг к тому времени умер.
Итак, подведем черту.
Сюжет "Влюбленного беса" повторился в реальной жизни. Дебютант, графоман и себялюбец Титов сам как пушкинский бес воспылал любовью к совершенству чужого сердца, но только лишь погубил и душу любимой и свою же мечту. Даже ув лекшись пушкинским перлом, даже искренне захваченный его красотой и блеском, Титов не смог оставить после себя ничего кроме пепла. Ведь истиной причиной его тяги к рассказу гения было желание блистать в обществе – "к тайному трепету всех дам" – за чужой счет, и вот итог, вместо карбункула, похищенного с пушкинской руки, – на его пальце горит и чадит в оправе из меди, истлевающий уголь.
Пушкин никогда не извинил Титову этой выходки, даже спустя семь лет в наброске "Мы проводили вечер на даче" (1835) он, как известно, вывел его под именем Вершнева, который учился у иезуитов, и написал в черновой рукописи:
"Вершнев один из тех людей, который обладает убийственной памятью, которые все знают, и все читали и которых стоит только тронуть пальцем, чтоб из них полилась их всемирная ученость".
Но, подумав, Пушкин даже это место зачеркал в черновике.
Намек был слишком красноречив. Пушкин не захотел пустить Титова на свою беловую страницу даже карикатурой.
Написав об убийственной памяти, Пушкин, вспоминал и незабытую кровоточащую кражу и не прощеную смерть сокровенного сюжета.
Только полвека спустя после рокового хищения, в 1913 году повесть Титова все же вошла в круг внимания пушкинистов, как тень пушкинского перла.
И лишь в 50-е годы "Уединенный домик на Васильевском" был включен – Пушкинским домом, – в академическое издание полного собрания сочинений А. С. Пушкина в десяти томах, в 9 том, среди приложений, набранных меленьким шрифтом.
ИСПОЛНЕНИЕ И ОРИГИНАЛ
Устный перл Пушкина и рукописный опус Титова
Скажу сразу, что попытка восстановить истинный текст Пушкина через исправление литературной записи Титова – задача невозможная.
Да я перед собой ее и не ставил.
Цель была поставлена намного скромнее, всего лишь приблизиться к замыслу Пушкина, исправить явные несуразности повести "Уединенный домик на Васильевском".
Выправить опус дебютанта Титова 20-ти лет, по сути, его первый прозаический опыт в литературе.
Исправить слог и стиль плагиатора.
Разбить повествование на главы.
Гармонизировать ритм.
Акцентировать повороты пушкинского сюжета, которые плагиатор и не заметил, и не уразумел.
1. Подумав, я решил назвать выправленную повесть Титова "Влюбленный бес". Как обозначил свой замысел сам Пушкин в кишиневской тетрадке. Понятно, что это все-таки дерзость. Но и оставлять глупейшую географию с потугами на таинственность "Уединенный домик …" Титова в заголовке я тоже не мог.
Кроме того, (размышлял я) именно в этом названии строго дана главная мысль поэта – описать историю влюбленного зла в духе повести того же Казота "Влюбленный дьявол". Назвав свой сюжет "Влюбленный бес", Пушкин благородно не хотел скрывать первоисточник собственной мысли и желал, открыто помериться силами в исполнении уже апробированной темы. Кроме того, мотив влюбленного зла уже был опробован Пушкиным и в "Цыганах" и в "Гавриилиаде".
Рыхлое длинное и бессмысленное топонимическое название Титова "Уединенный домик на Васильевском" только заслоняет смысл, да и вовсе не во вкусе Пушкина. Пушкин предпочитал называть свои вещи коротко. Лучше, одним словом: Полтава, Цыганы, Выстрел, Метель… или двумя: Пиковая дама, Медный всадник, Каменный гость. Капитанская дочка.
Итак, пусть будет "Влюбленный бес"!
Как надгробный камень над похороненным текстом.
Напомню вкратце тем, кто читает с конца и не знает сюжета, – в пушкинской повести, неизвестный рассказчик (в котором отчасти виден сам Пушкин) вспоминает историю дружбы одного молодого ветреного юноши Павла с немолодым бесом Варфоломеем. Павел не подозревает, что его друг – черт, что его фальшивая дружба, помощь деньгами, ночные попойки и прочая опека основана на тайной ревности беса, который влюбился в девушку, в которую в свою очередь влюблен молодой Павел и та отвечает ему взаимностью. Девушку зовут Вера, она ангельски чиста и живет с вдовой-матерью в уединенном домике на северной стороне Васильевского острова. В те годы это была окраина Петербурга. Именно ангельская чистота и непорочность девушки привлекли беса, который принялся сначала караулить ее у церкви после окончания службы. Затем, втершись в доверие юноши, Варфоломей на правах старшего друга попадает в дом Веры. Первый шаг сделан. Пытаясь разлучить любящие сердца, бес знакомит беспечного Павла с красавицей-графиней, которая недавно овдовела и вернулась в Петербург из далеких краев. Графиня на самом деле чертовка и заодно с Варфоломеем водит за нос молодого героя. Она играет пылкую страсть. Павел увлекается дьяволицей и совсем забывает о Вере. Тут его место в домике на окраине, а заодно и сердце Веры занимает Варфоломей. Между тем, рассказчик подчеркивает: бес искренне влюблен в ангела девушку, бес пытается сойти с тропы зла и готов жить по законам любви, но, намекает повествователь, Божий Промысел не дает черту сойти с назначенной стези: черт не может творить добро. Именно в этом богоборческая суть пушкинского замысла: может ли змея не жалить, а целовать? Может ли зло переменить свою природу против Промысла? Оказывается, нет, не может. На судьбу Веры сыплются несчастья и пагубы: умирает мать Веры. Над одром покойной Варфоломей требует руки и сердца любимой, но с одним условием – жить без венчания в церкви, он обещает ей царство света, (отчасти повторяя известную сцену Евангелия, где Сатана, подняв Христа на гору соблазняет Спасителя), и Вера, прозрев, вдруг узнает в нем черта. Ее отвращение при этом так велико, что разгневанный бес сжигает дотла бедный домик вместе с Верой и покойницей. Веру чудом спасает из полымя кухарка. А местный священник принимает сироту в свой дом, где она умирает от потрясений на руках раскаявшегося Павла. В конце концов, молодой человек тихо сходит с ума.
Эту динамичную, с поворотами сюжета типично пушкинскую историю Титов начинает самонадеянно переделывать с самого начала и, следуя своим пошлым представлениям о прозе, и не обладая чувством прекрасного, приступает с длинного сырого зачина…
"Кому случалось гулять кругом всего Васильевского острова, – начинает ползти раком к завязке действия дилетант, – тот, без сомнения заметил, что разные концы его весьма мало похожи друг на друга. Возьмите южный берег, уставленный пышным рядом каменных огромных строений и северную строну, которая глядит на Петровский остров и вдается длинною косою в сонные воды залива…"
Как все это длинно, варено, картофельно!
А начало у Пушкина всегда хлопает как бич дрессировщика, заставляя сюжет сразу стать на задние лапы:
"Однажды играли в карты у конногвардейца Нарумова".
"Кто не проклинал станционных смотрителей, кто с ними не бранивался?"
"Участь моя решена, я женюсь".
Титов в зачин космической драмы ставит пейзаж в духе романного начала, не понимая, что никакого начала у Пушкина не существует. Пушкин всегда начинает с конца, в той точке, когда все уже давным-давно кончилось и осталось только лишь вспомнить то, что бесповоротно случилось. Пушкин начинает свой огляд в память в том самом месте, где уже нельзя выпрыгнуть ни автору, ни его героям из лодки сюжета, летящей прямиком в сгиб действия перед водопадом фабулы. Начало у Пушкина всегда окутано пеной и шумом падения в водоворот событий.
Что ж, я постарался восстановить динамику зачина.