Всего за 139 руб. Купить полную версию
Точка. То есть всякие привходящие обстоятельства, как-то, смерть автора, принуждение автора к от казу от авторства и прочее, значения не имеет. Важен единственный публичный признак выдача чужого произведения за свое. Что ж, публикация пушкинского рассказа в альманахе под не пушкинским именем абсолютно соответствует определению плагиата.
Итак, вернемся к письму плагиатора.
Почему спустя полвека Титов решился признать сей факт в частном письме, история умалчивает. Если бы не упоминание имени Пушкина, вряд ли бы письмо сенатора сохранилось в пучине времен. Скорее всего, к признанию Титова подтолкнули предстоящие в Москве торжества по открытию памятника Пушкину (это произойдет 6 июля 1880 года). В те дни, когда писалось письмо, как раз был всенародно объявлен конкурс на памятник гению. Пушкин окончательно входил в пантеон мировой славы.
Титов понял, что есть повод упомянуть о давней близости с гением и попытался в форме фальшивого признания, задним числом сделать Пушкина соучастником и даже соумышленником постыдной истории. А коллеге Головину была предназначено сыграть роль свидетеля запоздалого признания и рассказать о нем повсюду, где можно.
Выделим из письма то, что послужит более ясному пониманию случившегося.
О себе Титов упоминает как о постороннем лице, – "сидевший тут же Космократов" – факт, говорящий о том, что все-таки эта история никак не украшала его молодость. Какие-то угрызения совести были все же испытаны. Кроме взятой дистанции воспоминания от третьего лица, Титов в письме нигде не называет себя "Титов", а надевает маску литературного псевдонима "Космократов". Тем самым Титов хотя бы отчасти транслирует вину от себя к некому зеро, к какому-то там Космократову.
Отвечать за поведение этой фикции, он никак не склонен.
Вспоминая тот вечер, Титов употребил саморазоблачительное слово "подслушал", слово с негативным оттенком. А мог ведь написать более просто и сухо: услышал, выслушал, узнал. Нет, он именно подслушал.
Титовская фраза о том, что он "убедил" Пушкина "прослушать" его запись "от начала до конца" выдает истинное поведение поэта, который как раз решительно отказался от прослушивания, и вовсе не желал брать тетрадь в руки.
Слова о том, что Титов якобы "воспользовался многими, поныне очень памятными его поправками" – и составляют сердце темного умысла. Он желал оправдаться. Желал склонить общественное мнение к тому, что поэт якобы благословил кражу, и, в конце концов, записать Пушкина вместе с Дельвигом в союзники этого одиозного и беспрецедентного плагиата.
Решительно никаких поправок Пушкина в тексте нет.
Можно себе представить то поражение, какое испытал Пушкин, когда к нему в номер "Демута" явился молодой честолюбец с тетрадкой в руке и с напускным смирением объявил, что написал свою повесть по его устному рассказу в салоне у Карамзиной и нижайше просит ее прочесть по тетради или терпеливо выслушать чтение от начала до конца.
Думаю, что Пушкин впал в растерянный гнев.
Думаю, что поначалу он решительно отказался что-либо читать, и не пожелал даже брать проклятую тетрадь в руки: Вы взяли на себя напрасный труд, сударь!
Но Титов все продумал заранее до мелочей, недаром он достиг позднее таких высот в дипломатии и на государственном поприще. По сути, шантажу он придал вид раскаяния и, наверняка, с порога же объявил, что подчинится любому приговору поэта. Главный расчет был на то, чтобы заставить Пушкина слушать, и тем самым невольно придать легитимность литературному воровству.
Пушкин был не готов к такой вот внезапности.
Во-первых, раньше за ним никто ничего устного из прозы никак не записывал, а стихи, которые он читал вслух, никому и в голову не приходило, записав с памяти, выдать за свое сочинение. Во-вторых, в начале 19 века литературное право не было достаточно внятным, литераторы часто одаривали друг друга сюжетами. Сам Пушкин подарил сюжеты Гоголю. Но заветный сюжет "Влюбленного беса" – детище семилетней умственной выдержки – он Титову никак не дарил.
В-третьих, аристократ, дворянин Титов держался вполне по-светски и, будучи формально на равных, в то же время явился с повинной, держа улику в руках, виртуозно соблюдая все тонкости обхождения, и честь Пушкина была этим визитом, словно бы никак не задета. Вот моя голова… Думаю, что тайный расчет на благородство поэта и был решающей опорой для одиозной выходки подлеца.
Возможно, Титов в качестве оправдания своей низости мог сказать: Александр Сергеевич, ты же поэт, прозу не пишешь, будет жаль, если такой сюжет пропадет в нетях. Позволь лучше мне выступить в этой писарской роли и прочее и прочее…
Пушкин в замешательстве.
И поэта можно понять, он стал, пожалуй, первой жертвой отечественного плагиата.
В руках незваного гостя роковая тетрадка.
В тетрадке записан его заветный рассказ о любви беса к невинности.
О чем думал Пушкин в тот раскаленный миг?
Вырвать тетрадку из рук? Кинуть в камин? Запретить пользовать на свои нужды историю, которую сам же публично рассказывал, и тем самым уже угадал ненароком выпустить в свет? Сказать, что будет писать сам? Прилгнуть, что сам уже написал… но тогда все узнают, что Пушкин принялся писать прозу, а таковое признание поэт явно считал преждевременным. Он не хотел дебютировать одной штукой, раз, и еще не был готов поставить свое имя на прозе, два. Вспомним, даже по прошествии трех лет, первым именем Пушкина в прозе стал псевдоним "покойный Иван Петрович Белкин", повести которого поэт выпустил в свет, под маской издателя, в 1831 году… да и врать "архивному" молодцу не хотелось… короче, Пушкин был застигнут врасплох…
Титов терпеливо караулит ответ.
Тут Пушкин взял себя в руки и, скрепя сердце, возможно, вполне возможно, согласился выслушать хотя бы начало.
Тем самым Пушкин взял передышку, чтобы оглядеться в ловушке судьбы: в душе он понадеялся, что авось пронесет, что может замысел его еще не погиб, что даст Бог, сюжет уцелеет, если юнец будет писать от себя, насочиняет по своей воле, шутка-ли запомнить на слух рассказ длиной в пару часов… но уже с первой страницы Пушкин понял: беда!
В безобразной перелицовке, в гнусной огранке, в фальшивой отливке перед ним – как в кривом зеркале, – обезьянничал его же собственный рассказ, во всех подробностях выдумки, шаг за шагом вдоль восхождения чувства, от завязки к финалу, но так дурно записанный, настолько лишенный всякого вкуса, что вызывал отвращение.
Все пропало!
Пушкин был фаталист и, тиснув зубами, прервал чтение.
Махнул рукой на сокровенный перл: черт унес! не трудитесь читать то, до чего мне нет ни дела, ни времени.
Титов тайно торжест-вовал.
Умыв руки, Пушкин тем самым вручал ему свою повесть. А секретность была похитителю только на руку. И, разумеется, не было в тот фатальный час никакой идиллии между автором и плагиатором, какую прилгнул Титов в запоздалом письме, не было ни дружеского обсуждения тетрадки, ни "памятных доныне" многих поправок и прочих сентиментальных поз учителя и ученика. Отвратительное состояние текста Титова тому первое доказательство. Он даже элементарно не разбит на главы, которых там девять (с заключением) и видны они невооруженным глазом.
Пушкин мыслил квантами, писал порциями, мечтал через цезуры.
Возьмите "Повести Белкина", каким прекрасным шагом гармонии прорежены эти аллеи. Перед нами регулярный парк в самом французском стиле. Русский Версаль. Петергоф.
А у Титова все слиплось в один безобразный не разжеванный неприглядный кусок. Не текст, а тесто!
Тут достало бы Пушкину всего лишь ногтем царапнуть по бумаге той тетрадки, чтобы разбить повесть на части.
Но он и пальцем не пошевелил.
Погиб шедевр, невольник чести!
Продолжая дипломатный и расчетливый тон самооправдания, Титов доходит в своем письме до гомерического утверждения, что он чуть ли не снизошел до настоятельного желания издателя "Северных цветов" барона Дельвига, и чуть ли не уступил его просьбам, напечатать сей опус дебютанта в его альманахе.
Титов и издателя Дельвига тащит в союзники графомана Космократова.
Но Дельвиг не мог желать публикации никому неизвестного дебютанта в своем престижном альманахе и, скорее всего, за публикацией племянника стоит лобби в лице всесильного дядюшки.
Пушкин, наверное, всего лишь брезгливо не возражал против подобной публикации, до которой теперь ему не было никакого дела.
Но Титов пятикратно подчеркивает: "пошел с тетрадью к Пушкину в гостиницу "Демут", убедил его прослушать от начала до конца, воспользовался многими, поныне очень памятными его поправками и потом, по настоятельному желанию Дельвига, отдал в "Северные цветы".
И ведь опровергнуть слов мемуариста никто не может – и Пушкин, и Дельвиг давно в могилах.
Правда, Дельвиг сделал другое, он уравновесил публикацию пушкинского сюжета в титовской записи (скорее всего это было общее решение Пушкина и Дельвига); в этом же альманахе издатель альманаха впервые представил русской публике Пушкина-прозаика и напечатал главу из Арапа Петра Великого, под заголовком "IV глава из исторического романа". Так публика впервые узнала: Пушкин прозу пишет, исторический роман из жизни прадеда. А факт плагиата был скрыт от читателей, и целых 50 лет был литературной тайной. О подноготной ведали единицы, та же Анна Керн…
Но вернемся к ложной исповеди Титова.
Титов вертится перед письмом к приятелю Головину, как старая кокетка перед зеркалом, дергается как свидетель под прицелом убийственной истории. Не позволяет и пылинке упасть на мундир собственной репутации.