Сборник "Викиликс" - Если нельзя, но очень хочется, то можно. Выпуск №1 стр 10.

Что до меня, то я – никогда – с 5 лет – не чувствовала себя стопроцентным человеком на планете. Хронический страх – слабее – сильнее – мешал ежесекундно. Собой никогда не была счастлива. Есть у меня две строки – о моём яростном детском крике (от обиды на мать, не пустившую войти в море – "к ожидавшему меня на мели Посейдону"), о моей книге "Вещи и вещицы", содержащей… пусть мнимое, но мощное счастье и настоящее горе, да и обо мне самой, оглядывающейся на прошлое: кто же была я на этой планете? Человек? – Нет! но некий полуявный, мелькавший то здесь, то там, бессмысленно шумный – тысячежаворонковый форшлаг, оттрепетавший на высоких нотах…

Перед моим отъездом в Израиль (в 1973 году) Рая прокляла меня "за измену Родине", так как затаила огромное зло на весь мир, за исключением СССР.

Прошу добавить к списку замученных – этих трёх моих родственников-киевлян:

Захар Аронович Зельдич – 40–45 лет, отец.

Ева Зельдич – 35–40 лет, мать.

Изя Зельдич – 7 лет, сын.

Они – над вырытой для них матерью могилой – были расстреляны, затем – закопаны, преданные соседями, в своём родном дворе на Лукьяновке (Артёма) в Киеве в сентябре 1941-го года.

Как они выглядели, я знаю, т. к. их портреты всегда висели на стене нашей подольской полуподвальной квартиры – при грусти всей семьи и каждодневных слезах моей бабушки.

Александр Анатольевич Перчиков

Родился в 1955 г. в России, г. Самара (тогда г. Куйбышев). В 1978 г. окончил Куйбышевский авиационный институт, специальность АСУ. С 1990 г. живет в Израиле, работает инженером-программистом.

Автор трех книг стихов и документальной прозы, вышедших в России (г. Самара) в 1987 – "Неосторожная звезда", в 2004 г. – "Город любви", в 2011 г. – "Мы уезжали навсегда". Член Международного союза писателей Иерусалима (МСПИ) и СРПИ. Член редколлегии журналов "Литературный Иерусалим", "Литературная губерния" (г. Самара, Россия).

Автор многих публикаций в периодической печати: в Москве (журнал "Студенческий меридиан", газета "Комсомольская правда", альманах "Истоки", газета "Информпространство" и др.), С.-Петербурге ("Антология живой литературы"), "Русское эхо" (Самара), в США (газета "Новое русское слово", альманах "Встречи"), в Израиле (журнал "22", "Год поэзии-2008", "Звездный ковчег" – 2 том, "Литературный Иерусалим" (2008–2015 гг.), в переводах на иврит (сб. "Мадригот – 2, 3") и др.

Победитель нескольких поэтических конкурсов (им. Л. Рудина в Иерусалиме, "Самарские судьбы", г. Самара, Россия).

"На берегу Эйлатского залива…"

На берегу Эйлатского залива
Я отрешусь от будничных забот,
Я стану мудр, как старая олива,
У кромки моря, взглядом на восход.

Под музыку, струящуюся свыше,
У берега морского на краю,
Мы сделаемся праведней и тише,
Спокойнее и лучше, как в раю.

Себя врачуем музыкой Эйлата,
И сможет все в одно соединить
Прозрачная мелодия Булата -
Из прошлого серебряная нить.

"Я праздники считаю по старинке…"

Я праздники считаю по старинке,
Из детского беру календаря.
Я не забыл, как падают снежинки
В раскрытые ладони января.

Цветных гирлянд мерцание живое,
И этот миг, когда из мишуры,
Как обещанье чуда, в свежей хвое
Являются волшебные шары.

Но плыли мы путем своим окольным,
Подвластны тяге к перемене мест.
Вдали растаял звоном колокольным
Почти забытый русский благовест.

Здесь праздники иные на примете,
Явившиеся исподволь, как сон,
Они глядят из глубины столетий
И вложены в спирали хромосом.

Одни из них суровы, будто судьи,
В других – преданий каменная нить,
Что вплетена навеки в наши судьбы,
И с ними нас нельзя разъединить.

Все праздники, что есть у нас на свете,
Пусть продолжают петь и ворожить.
Мне дороги и близки те и эти,
И самый главный праздник – просто жить.

"Оживи меня, Мертвое море…"

В. Добрусину

Оживи меня, Мертвое море,
Чашу соли своей поднеси,
Раствори в изумрудном растворе,
От беды и от боли спаси.

Защити от борьбы и погони,
От навета и злобы пустой.
Покачай на соленой ладони
И негромкую песню напой.

Ты – слияние древних загадок
И биенья усталых сердец,
И спускается, тонок и сладок,
Синий вечер в гранитный ларец.

И выходят библейские тени
Из пещер, как в былые года,
И горит, как над царствами теми,
Над Израилем та же звезда.

"Иерусалим, моя столица…"

Иерусалим, моя столица,
Мой город, вечный и святой,
Ложится отблеском на лица
Твой свет прозрачно-золотой.

На эти каменные своды,
Соцветья башен и окон,
Ты весь – явление природы,
Ее таинственный закон.

Как обещание кому-то
Шептали глухо, как в бреду,
Среди погрома и галута -
"Мы будем в будущем году…"

И через пыль тысячелетий
Целебен воздух твой и сух,
И прорастает Храм твой третий
Надеждой, высказанной вслух.

Как сквозь века ты смотришь строго,
Печален и неумолим,
И слышу я дыханье Бога
В тебе, мой Иерусалим.

"Спотыкается дорога о холмы Иерусалима…"

Спотыкается дорога о холмы Иерусалима…

Леонид Рудин, иерусалимский поэт

Спотыкается дорога о холмы Иерусалима,
То спускается полого, то взлетает в облака.
Здесь заветная долина, что влечет неодолимо,
Здесь рукой подать до Бога, здесь он есть наверняка.

Тут, под куполом небесным,
Что повис над черной бездной,
В мире шумном и железном
Он укроет нас от бед.

Мы свою заплатим цену,
Положив записку в стену,
Но цены свободе духа
И свободе веры нет.

Будут виться, как живые,
Эти улочки кривые,
Как картины вековые
В обрамленьи древних рам,
И прорежет ночь, как бритва,
В сердце тайная молитва,
Чтоб вела к победе битва,
Чтобы вырос Третий Храм.

Так живем мы, как под током,
В этом городе высоком,
Под его незримым оком
Золотую тянем нить.
Где теперь величье Рима?
А холмы Иерусалима
Были, есть и будут жить.

"По горной царственной дороге…"

…По горной царственной дороге вхожу

в родной Иерусалим…

С.Я. Маршак

По горной царственной дороге
Вхожу в родной Иерусалим.
Мой посох стерт, устали ноги,
Но голод мой неутолим.

Я припаду к его истокам
И вверю я свою судьбу
Его царям, его пророкам
С небесной меткою на лбу.

Не зря мы шли из дальней дали,
Холодных северных широт,
Чтоб утолить свои печали
У Яффских каменных ворот.

Тумана белые одежды
Укроют древние холмы,
И Третий Храм, как свет надежды,
На миг появится из тьмы.

Страна

Ее на карте нелегко найти,
Названье умещается, как сноска,
Всего лишь чуть заметная полоска,
Где все на свете сходятся пути.

И букв ее таинственная вязь,
И языка гортанное звучанье -
Из древности непознанная связь
С началом всех начал, без окончанья.

Здесь столько разных смешано примет,
Такие вплетены в картину краски,
И созданы с судьбой такие связки,
Которых крепче не было и нет.

Ее пророки выстроились в ряд,
И Книга Книг нарядна, как невеста.
Так мало ей дано на карте места,
Но все о ней на свете говорят.

"Самара детства моего…"

Самара детства моего, полно киосков с газировкой…

Б. Свойский

Самара детства моего.
Полно киосков с газировкой.
Там за трамвайной остановкой -
Театр. Площадь. Штаб ПРИВО.

Синеет Волги полоса.
Из сада Струковского – тени,
Под ними – лестницы ступени,
Над ними – птичьи голоса.

Самара, детская страна,
В вагоне старого трамвая
К тебе я еду, узнавая
Забытых улиц имена.

Пух тополиный, волжский плес,
Тот дом, где детство обитает -
Все в дымке времени, все тает
Под шум дождя. Под стук колес.

И я прошу – не уходи,
Останься запахом и цветом,
Речной прохладой, знойным летом,
Птенцом, согретым на груди.

Там жив отец. Там ярок свет.
Там мама юная с обновкой,
Полно киосков с газировкой,
И жизнь идет. И смерти нет.