Всего за 24.95 руб. Купить полную версию
Мне – молиться, мне – казниться,
Горько каяться под дыбой
Над весёлою страницей,
Над поруганною глыбой.
("Над весёлою страницей…") Какие бы перипетии он ни претерпевал по воле автора, стержнем его характера неизменно остаётся любовь к жизни:
Тот в пасынках у Бога,
Кто знать не знал любви!
Кто счастьем не светился
Уже на склоне лет,
Тот вовсе не родился,
Того на свете нет!
("По ягодке") В стихах Бояринова любовь к жизни порой переполняет внутренний мир лирического героя. В такие моменты в его речи появляется самоирония, свойственная воистину сильной и безкомпромиссной личности:
Ах, эта нимфа, эта нимфа! -
Нутро сжигающая страсть -
Неуловимая, как рифма,
Богов готовая проклясть.
…В тугих объятьях стисни чресла,
ногами тонкими обвей!
…страсть источилась и воскресла.
И вновь восстала из кровей!
Когда объятья ты разжала -
Лишь персть земли в руке лежала…
("Простите старого сатира")
Головы моей спелый кочан -
Спелый-спелый, таинственно– белый -
Стал светиться и петь по ночам,
И витийствовать, как очумелый.
.. Думал: хватит стремиться в зенит,
Буду грядки окучивать в прозе.
Но зачем кочерыжка звенит
И поёт соловьём на морозе?
("Головы моей спелый кочан…")
Организуя речь лирического героя, Бояринов отдаёт предпочтение хорею и трёхстопным размерам стиха, из-за чего в большинстве стихотворений по мелодике она становится близка народной поэтической речи. Для автора это принципиально: для него важно, чтобы увлечённость всякого рода "поэтизмами": техникой стиха, образностью, литературным стилем – не отвлекла его (авторского) внимания от истоков самосознания его лирического героя, от родной среды, чтобы "от родины не увела", как сказал бы Блок.
Итак, в стихотворениях Владимира Бояринова лирический герой – человек прямой, жадный до жизни, ироничный, готовый к преодолению невзгод, верный родине и обладающий волевым характером. Такой лирический герой – свидетельство верности поэта эстетическим ценностям русской поэзии, а верность национальным культурным традициям в столь подверженной конъюнктуре области общественного сознания, как литература, в любую эпоху дорогого стоит.
27–28 декабря 2009
Между звездной и земною бездной
Владимир ОСИНИН
Мне не раз приходилось видеть, как люди, обхватав руками ствол дерева, приникали к нему, веря, что оно источает живительную силу. Не так ли и с поэзией. Хотя можно слышать, что поэзия нынче не востребована, ее заменила другая страсть – бизнес. А вернее, к ней просто закрыли доступ, тёмного человека сломить легче, чем того, кто осознал свое достоинство и цель жизни. И всё же поэзия, как вечные духовные ценности, существует. "Враги сожгли родную хату" – М. Исаковского, "Я убит подо Ржевом" – А. Твардовского, "Если я заболею…" – Я. Смелякова и многое другое нельзя вырубить с корнем. И по образцам высокой поэзии будут равняться другие поэты. Ими и нынче богата земля русская. Прочитайте новую книгу Владимира Бояринова "Красный всадник", и вы убедитесь в этом.
Обо всем, что так легко давалось,
Обо всем, что быстро забывалось,
Вспомнилось осеннею порой, -
Будто гуси-лебеди с испугом
Прокричали над потусклым лугом,
Над землей прозябшей и сырой.
Обо всем, что встретилось случайно
И потом, казалось, беспечально
И навечно в прошлое ушло, -
Этой ночью в тишине небесной
Между звёздной и земною бездной
Пело лебединое крыло.
Подслушать, как там пело лебединое крыло и сказать проникновенно до озноба мог только истинный поэт. За счёт чего это произошло?
И опять мне вспомнился наш классик Михаил Исаковский. Тогда он был ещё жив, только что вернулся домой из больницы и никого не принимал. Наверное, мне сделал исключение, как земляку. Мы сидели у телевизора, и в это время показывали на экране одного популярного в то время поэта. Михаил Васильевич возмутился. "Это же не стихи! Заумь какая-то". И упрекнул секцию поэтов в том, что она не отстаивает чистоту настоящей русской поэзии. А когда я опросил потом, чего в первую очередь он добивался в своих стихах, он ответил: предельной ясности. Иначе нельзя. Таков склад самой русской речи. Именно эту ясность я и встретил в стихах поэта Владимира Бояринова. И сдержанное волнение, и свойственную лишь ему интонацию, западающую в душу, и лёгкий юморок, и точно подмеченные образы. Только понимая окружающую тебя родную природу, можно заметить, как "ветер зачерпнул ладошкой из реки", а" на поляне заяц плакал да шептались две осины", "какими жуткими глазам глядятся в небо васильки", когда их косят,"Они и видят всё, и слышат, и ничего не говорят". И как-то по-особому воспринимается образ: "Люблю тебя тревожно, как молнию в грозу". Такое можно поняв прочувствовать. И совершенно не произносимо вслух. Необъяснимо. Но вызывает на размышление. Как нельзя объяснить словами то состояние, когда "Навстречу несётся дорога и кругом идёт голова". Это можно только домыслить. Как и то, что "в природу вселился испуг… Исторгни он хоть единственный звук – и грянут грома среди ясного неба". И мы не сомневаемся, что все это поэт "умом нераздвоенным понял и крепкою верой постиг". Он постигал мир ни с какой-то кочки, откуда многое не увидишь. "Смотри с меня, – гудит гора". И бытие становится понятнее. Внешнее благополучие – всего лишь ширма, а "забубённые Иуды, сменив обличье и места, рядиться стали под Христа".
Кажется, что мир нынче болен неизлечимо равнодушием. И кого в этом винить? На это дан ответ в стихотворении "Метель".
В краю таежном и далеком
Тому бесстрастность выйдет боком,
Кто, греясь возле очага,
Не вздрогнет, словно от испуга,
Не выйдет в ночь на голос друга,
На крик о помощи – врага.
Многие стихи в сборнике посвящены героическому прошлому русского народа. Они как ожившие легенды. В них время давнее и современное – как бы единое целое бытия земли русской. Когда-то в единоборстве с врагом вражья стрела "Не в ковыльную степь упала", пронзив сердце юноши. "Не нашли его братья родные от заветных пределов вдали – это кудри его золотые след кровавый навек замели". Очутившись сегодня в этих краях, поэт переполнен болью, и события тех дней воспринимаются как его личная трагедия.
Да простят меня эти места,
Если я потревожил кого-то.
Птица вскинулась, кинулась прочь,
Схоронилась в траве, как подранок.
Я услышал в степи в эту ночь
Скрип тележный и плач полонянок.
Русский народ всегда миром вступался за свою свободу и родную землю. И потому с особенной горечью звучит: "Время с нас посрывало доспехи". Оно ранит всё "больней и острей". И уже" Мы своих родословных не помним". Но "Мы своим настоящим горды". А чем? Гордость связана с благородными порывам! Поэт же сознается: "с чего душа осиротела – не пойму". Хочется верить, что "Всё ещё переменится на родной стороне". Но чем восполнится то, что "в жизни потерял"? С горькой усмешкой можно сознаться: "Я не сегодня, не завтра отчаюсь, всё у меня впереди". Глубокий подтекст заложен в строках о ветре. Он как безутешная душа. Завыл "Над березами…, складно вывел четыре куплета, а последнюю строчку забыл… И ни строки на пути не отыщет, ни участья не встретит ни в ком". Одиночество! – почти естественное состояние для лирического поэта.
Я оглох
В четырех стенах,
Я заглох
В четырех стенах.
В четырех стенах
Я ослеп.
В четырех стенах
Сущий склеп.
И это не заблуждение. Потребность, стремление к тому, где тебя не ждёт разочарование. Об этом сказано как бы мимоходом, но, может быть, в нём и есть ключ к пониманию самобытности поэта.
На безлюдные в омутах воды
Полюбил я подолгу смотреть.
Так тянуло меня, так тянуло,
Прибивая к родным берегам,
Словно в этой воде потонуло
Всё, что я на потом сберегал.
Кому из поэтов не верится, что самое значительное у него ещё впереди. И это вдохновляет:
Забываюсь от восторга,
Обернувшись на зарю…
"Солнце всходит!" – говорю.
А это ощущения творческих сил, новых возможностей. Владимир Бояринов в своем "Красном всаднике" открыл нам то, что "между звёздной и земною бездной". И оно стало заметным явлением в современной русской поэзии. 15.12.2003