Николай Байтов - Что касается стр 4.

"Сканнер сканирует скатерть..."

Сканнер сканирует скатерть.
Принтер копирует пир.
В сумме какая-то пакость.
В небе какая-то пыль.
В сумерках светят отбросы:
бритва, петарда, гондон,
С клипера сходят матросы -
скрипка, гитара, гармонь…

Есть у меня на примете
добрый приятель один.
Кликну его в Интернете -
встретимся и посидим.
Пусть даже он в бескозырке -
это всего лишь игра.
Девушку в красной косынке
нам не забыть никогда.

"Прощайся бережно со мной..."

[фрагмент поэмы "Нескончаемые сетования"]

Прощайся бережно со мной
и береги воспоминанье:
пустое зеркальце, как ноль,
и дым, текущий по спирали.

Лизнув шершавый шёлк огня,
я между пауз ноты вдуну.
Но это не о том, как я,
искомый в данную минуту,
внимательно прикрыл глаза:

письмо Татьяны предо мною.
Сползаю в яму бреда Молли.
И лома дребом вью сполза -

"Лиса аскета в Киев вела..."

Лиса аскета в Киев вела,
хвостом заметая след.
Зря думаете, что её дела -
всегда непременно блеф.
Лиса наивна. Она – дитя.
Её вероломно ловить нельзя.
Она, словно синичка, свистя,
с ладони хватает хлеб.

В пещерах киевских – свечки, мрак,
нетленье и сладкий тлен.
Лиса аскета сюда привела,
хвостом подметая след.
Лиса прелестна. Её пути
поэтому и неисповеди -
мы можем, конечно, её схватить, -
но нет – немыслимо! – нет!

Со свечек течёт ароматный воск.
В пещерах холод и мрак.
Вглядываешься: здесь рядом Бог? -
Странно, но это так.
Вглядываешься в глаза лисы -
они наивны, они ясны,
лишь хвост заметает твои следы,
покачиваясь им в такт.

"Пожелтели парки..."

Пожелтели парки.
В этот день осенний
Мура ходит с Ксеней
по горам близ Лавры.
Бледными губами
говорит, обрадована
или нет – обманута

медными дубами
с фотоаппаратом…

Только в этом старом
вот фотоальбоме
Муриной любови
пожелтели кадры.

"Забвение: сначала дымка..."

Забвение: сначала дымка,
а там и дырка.

Похоже, нам гордиться нечем.
Но кто же вечен?

Как много дырок незаметных
средь незабвенных.
Но праведники ? – Что ж, допустим.
Даже обсудим. -

Как без имён растёт их толща, -
обсудим молча.

"Когда б мы жили под луной..."

[фрагмент поэмы "Нескончаемые сетования"]

Когда б мы жили под луной,
нам не было б конца и края.
Из тени в свет перебегая
незатухающей волной,
мы без вреда неслись бы мимо
фосфоресцирующих форм,
как некий неделимый фон,
в ловушки смыслов не ловимый,
или безликий длинный хор,
с закрытыми поющий ртами…
Но солнце, перебив волну,
вгоняет в грани очертаний,
и, жёсткий облик наш чеканя,
душу текучую к нему
приковывает на мученья.
И скука познанного зла,
и суд, и казнь, и разрушенье
глядят нам, пойманным, в глаза.

"Есть поэзия чувств, но увы – даже там..."

Есть поэзия чувств, но увы – даже там
не бывает метафор без слов.-
Алиб Юля любила Надежду Джедан,
подарила на память брелок.

Тот брелок, а с другой стороны – тот кулон
интегральный имел калибр:
её девичий вход он под острым углом
закрывал для небесных игр.

Колокольчик, а с другой стороны – камертон,
он всегда звенел в резонанс.
Он, как джокер, пальчиком перед ртом
свою тайну держал, резвясь.

Как словесный жетон в буриме, он держал
в том же тоне другие слова.
И кого б ни встречала Надежда Джедан,
Алиб Юлю любила она.

"Комсобежец, горбеженец, соцренегат..."

Комсобежец, горбеженец, соцренегат,
моя прелесть, как черви в стихах:
её серьги висят до колен иногда,
как тяжёлые пики в степях.
На рассвете ей регент принёс чертежи,
жертва лжи, шантажа и интриг.
Подписать интерьер приходские тузы
приложили труды и дары.

Комсобежец, горбеженец, соцренегат
приложили печатей круги:
на плече, как серьга, суррогат серебра,
на запястьях живые рубли.
На рассвете шуршат ксерокопии смет:
поколения призрачных цифр.
Ну и цирк, значит риск: балансирует смерть
в застеклённых глазах её искр.

Это золото всё, словно черви, я вру,
ударяясь о грани стиха.
Благочестие в жёстких ладонях я тру
в порошок золотого стекла.
Бижутерия, мелкая дрянь, ерунда,
воск конфессий, газетный свинец -
всё течёт – и госбеженец, соцренегат,
и прочьвечнобеглец – и смеюсь…

"Владимир Андреич послал ему много вина..."

"Владимир Андреич послал ему много вина", -
написано в летописи. И у нас нет сомнений. -
И правда, какая его в том могла быть вина? -
Владимир Андреич послал ему много вина.

Потом он поехал на прежнюю отчину в Брест
в дождливую пору, раскисшей дорогой осенней,
когда вспоминаешь: "се повести временный блеск!" -
Вот так он поехал на прежнюю отчину в Брест.

Когда же в столетьях наступит такая зима,
что сразу возьмётся стоять без знамён и знамений? -
И правда: то было бы всем непонятно весьма.
Нескоро, как видно, наступит такая зима.

Но он исцелился и милостью выполз на брег
сознания: милость Господня рукою незримой
вцепилась – и хрустнул, как тоненький лёд, его бред.
Так он исцелился и милостью вышел на брег.

И долго казалась застрявшая в горле стрела
вороньей крамолой. И брезжило утро изменой.
Там чья-то торчала хоругвь, а кругом всё снега,
и долго казалась проткнувшая горло стрела.

"Странно ехать под шофе в грузовой машине..."

Странно ехать под шофе в грузовой машине.
Страшно ехать по шоссе в грозовую ночь.
По обочинам бегут случаи из жизни:
Ратца, Чагодица, Кихть, Воя, Вондожь, Вочь.

Ни таланта, ни ума, – Ёмба, Индоманка.
Пельшма, Андога, Мегра, – из последних сил!
Я убогий инвалид, житель интерната.
Я боюсь твоих молитв, преподобный Нил.

Где-то блещет в тростнике мелкий Мареотис.
Вон пещеры и скиты в скалах и песках.
Вкруг оазиса сидит скорченный народец -
тут в склерозе и в тоске дух его иссяк.

Лесопилка в лопухах, тёса серый штабель.
Чья-то банька заросла выше двери в сныть.
Удит рыбу на мостках житель-нестяжатель.
Ковжа, Колонга, Кулай, Шола, Юза, Сить.

Пала молния в скирду посредине луга.
Шумный ливень пал стеной, зарево залил.
Малохольные в скиту плачут от испуга.
Пожалей их, успокой, преподобный Нил.

"Когда с весёлыми подругами..."

Когда с весёлыми подругами
глядишь ты жадно на дорогу,
не слышишь ты ямщицкой ругани,
лишь одинокую корову
встречаешь удивлённым взглядом:
она бредёт, бренча бубенчиком,
за ней бежит с кнутом и матом
хромой пастух в плаще брезентовом.

А я всё длю и длю тоску твою
и не пылю вдали, не еду.
Я соответствую отсутствию,
питая модную легенду.
Питая жадную надежду,
ты заплетаешь ленту в кудри.
И тракту молятся наезженному
твои весёлые подруги.

"Весь мир ты отторгать привыкла..."

[фрагмент поэмы "Нескончаемые сетования"]

Весь мир ты отторгать привыкла.
Меня, забывшись, привлекла.
Ты памятник себе воздвигла.
К его подножью привела
меня заросшая тропинка.
Уж осень. Зябко на ветру
дрожит засохшая травинка,
склоняясь к твоему бедру.
Кругом холодный дождик сеет,
и нагота твоя белеет
на постаменте средь кустов
полунагого бересклета.
Твои глаза застыли слепо
среди живых его зрачков,-
упёрлись окнами пустот
в скелет разрушенного лета,
в его прорехах ты за ним
вплотную следуешь, как эхо…

Когда-нибудь мы вспомним это,
и не поверится самим.

"На поляну бросил берёзовый июнь..."

На поляну бросил берёзовый июнь
моего растерзанного разума изюм.
Я лежу в больнице посреди лесов,
на поляне птицы водят выводки птенцов.

Водят их и поят изумрудною росой,
а мои изюминки обходят стороной:
"Не учитесь, детки, эти ягодки клевать,
а не то вовеки не будете летать.

И от изумленья, прежде чем вспорхнуть,
вспоминать начнёте все загадки наизусть.-
Будете всё думать, зачем да почему
Боженька устроил такую чехарду…"