Николай Байтов - Что касается стр 5.

"Выступает рыхлый рельеф лица..."

Выступает рыхлый рельеф лица
в собрании лунных теней.
Он что-то бормочет, сходя с крыльца
в оттепель, тьму, метель.

Вот пути перепутались в саду,
и ключи поблескивают в снегу.
"Так что ты учти, ты имей в виду -
отпусти, не то убегу".

Перевыпукло кругло большое "О"
ползёт, как пузырь изо рта.
С тихим вздохом лопнуло его тепло,
и вопрос повис до утра

на рябине среди терпких кистей
в белых шапках снега, – и что теперь? -
И ныряет, закрыв за собою дверь,
в оттепель, тьму, метель.

"Когда смутятся очертанья..."

[фрагмент поэмы "Нескончаемые сетования"]

Когда смутятся очертанья
ближайших пригородных зон,
усталый ум, едва читая,
уйдёт за тонкий горизонт
строки…
И тут от поворота
тропинка поведёт в овраг.
Отрава – белая atropa -
раскинет в дебре аромат…

И я не знаю, что тогда. -
Не понимаю знаков смеха
и страха. Возгласов добра
не помню и не вижу эха.
Не осязаю вкуса зла. -

Письмо Татьяны предо мною…

Сползаю в яму бреда Молли
и лома древом вью сполза -

"Туман черёмуху укрыл..."

Туман черёмуху укрыл
под насыпью внизу.
Набоков в тамбуре курил,
вздыхая на звезду.

В недвижном поезде все спят.
Лишь где-то невзначай
из туалета водопад
на шпалы прожурчал.

Там стукнула о стенку дверь,
на полку кто-то влез.
И вот бесшумно, словно тень,
пошёл, поплыл экспресс.

Уже, качаясь, шлёт привет
покинутым лугам,
где стелется и вслед плывёт
сиреневый туман.

Лодья

Тесны пустынные просторы.
Они ползут в окошке мутном.
Однообразные рассказы
иссякли, надоев друг другу.
Одни пасьянсы да кроссворды
шуршат, бубнят в вагоне нудном.

Я задремал или – не помню.
Во всяком случае, не сразу
знакомую в себе тревогу
почувствовал. И тут я понял,
что нет тебя: ты где-то вышла.
Меня безмолвно, как обычно,
покинула. Спустясь на насыпь,
мимо шлагбаума, мимо будки
направилась куда-то в поле.

В твоём купе все спят по полкам.
Разнообразный храп спокоен.
Твоей ни сумки нет, ни куртки.
Я к проводнице: – Остановка
давно была? – А что такое?
Минут пятнадцать была – Лодья.
Да это просто деревушка.
– Там девушка сошла? – Нет, вроде.
Да мы стояли там минуту.
– А следующая скоро? – Укша.
Такими темпами под утро…
Да нет, шучу. В ноль сорок восемь.
Вы ищите свою подружку?
Найдётся. Может, просто шутка.
Может, пошла к кому-то в гости?

По коридору – неизвестно
зачем – я в нерабочий тамбур
побрёл. – Он пуст, как я и думал.
Скрипит, раскачиваясь, сцепка.
И рядом туалет не заперт.
Мотается косая дверца.
Розетка сломана над краном.
В окно опущенное дунул
хвост пробегающего ветра.

Искать тебя по всем вагонам
неловко, да и бесполезно.-
Я чувствую. Мне стало ясно:
пока я собирал пасьянсы
во сне, ты резко и безмолвно
меня покинула, исчезла,
намерений не проверяя.
Без размышлений, произвольно
ушла в иное измеренье,
в пустые тёмные пространства.

Окно открыто. Ночь сырая.
Опять плетёмся еле-еле.
Ну, чуть быстрей велосипеда.
Я тонкий – как-нибудь пролезу.
Нет, задом… и тогда… и если
повисну на руках на раме…
Не знаю как, но я так сделал:
повис – и, оттолкнувшись, прыгнул.
Я пролетел балласт – и в землю
уткнулся кубарем с обрыва.

Верней, в какое-то болото.
Кругом трава, кусты и кочки.
Прошла, наверное, минута
иль две, прежде чем я очнулся -
в воде, во тьме осенней ночи -
и медленно себя ощупал.
Лицо в крови, рукав разодран.
Зато, смотрю, как будто ноги
не поломал – и это чудо.

И стал карабкаться на насыпь,
чтобы идти обратно в Лодью.
Куда ж ещё? Ведь я не знаю,
где ты. Но рано или поздно
мы встретимся. По крайней мере,
это безликое пространство
внутри себя ещё имеет
хотя бы маленькое имя.
И вкруг него сначала близко,
как бабочка, ты будешь виться,
простыми смыслами палима.
Лишь понемногу, постепенно,
когда словесные привычки
обуглятся, – ты удаляться
начнёшь. Но я к тебе успею.
Я чувствую: ещё застану.
Только бы нам не разминуться.
А вдруг случится так: увижу
и не узнаю? Здесь так странно
всё выглядит и происходит.

И ты могла здесь измениться.
Есть что-нибудь, что неподвижно
в тебе средь разных обстоятельств
и не подвержено изгнанью
при вот таких метаморфозах?

Я брёл в смятенье, спотыкаясь.
Припоминал ушедший поезд.
Себя клял за беспечность: что я
за этот краткий срок знакомства
успел увидеть и запомнить? -
Одни лишь мелочи, причуды,
твои забавные приметы.
Я знаю, как ты чистишь зубы,
причёсываешься, красишь ногти.
Пьёшь чай без сахара с лимоном.
Потом, в бумажную салфетку
собрав обглоданные кости
куриные, – несёшь их в мусор.
Потом ты, морщась, пьёшь таблетку -
по-видимому, цитрамона…
Но что ты будешь делать в Лодье?
Как будешь выглядеть? Что думать?

…Здесь километров, может, десять,
да и не важно, – хоть пятнадцать.
Как радостно меня ты встретишь,
чтоб никогда уж не расстаться.
Мы отреклись от прежней жизни,
которая была ничтожна.
Мы бросили всё, что возможно.
Всё, что мы бросили, – излишне.
Мы бросили себя на ветер,
бесформенный и безразличный.
Он – не вагон, который катит
искать, надеяться, бояться.
Здесь термин не авторитетен,
нет здесь ни качеств, ни количеств.
Здесь явлена и что-то значит
лишь форма нашего объятья.
15 апр. 2005

ПОСЛЕСЛОВИЕ
Читатель, ты ль столь простодушен?
Ты всё за чистую монету
здесь принял? Ты развесил уши?
Ну что ж, перечитай поэму -
теперь уж с некою подсказкой:
здесь всё трактуется двояко.-
Быть может, женщине несчастной
пришлось спасаться от маньяка?

"Ты возьми, ты держи этот флокс..."

Ты возьми, ты держи этот флокс.
Пусть я лжец, но печален мой жест.
Впереди наибольший мост,
а за ним наименьший лес.

Мы идём, мы идём туда.
А обратно придём не мы.-
Будет путаница, чепуха.
Мы умрём, мы будем смешны.

"Лязгнули цепи, и выпал из рук..."

Лязгнули цепи, и выпал из рук
город Том Сойера Санкт-Петербург.
Ржавых гвоздей и железок в том соре
больше, чем бантиков в хоре.

"Прочь, хулиганы зубриловых скул!
Вы мне не дети, и я не Джамбул!" -
так я в пустых коридорах каникул
скверной цитатой воскликнул.

В фартуке белом и в валенках негр
утром воскресным метёт пыльный сквер,
фыркает шлангом, кусты поливая,
сленгом бубнит заклинанья:

"Пусть зеленеет на дикой скале,
пусть он летит на безумном коне,
вслед вам осклабясь бешеным ликом!
Сорри, донт меншн ми лихом!"

"Когда б не пламя быстрого костра..."

Когда б не пламя быстрого костра,
в моём мозгу пылающее едко,
вокруг меня росла б одна попса -
и даже чернокудрая соседка
меня б от этой доли не спасла.

Господь даёт сильнейшему простор.
Простые люди тянутся к простому.
Зачем в тумане светит мой костёр? -
Они на пять шагов нейдут из дому.
А между тем, я весел и хитёр.

Когда б не зимняя любовь Творца,
повсюду возводящая сугробы,
на быстром счастье моего костра
соседка чернокудрая давно бы
растаяла бы и дала б дрозда.

"Была слаба моя молитва..."

[фрагмент поэмы "Нескончаемые сетования"]

Была слаба моя молитва,
слепа была моя вина.

Ты памятник себе воздвигла.
К его подножью привела
меня чуть видная тропинка.
Везде безумствует зима.
На пьедестале ты гранитном
метелями заметена.
Когда-нибудь мы вспомним это,
и не поверится самим. -
Метёт декабрь – и ты за ним
летишь, покорная, как эхо,
и неподвижно в тучах снега
сквозишь над безднами равнин.

И я такой же, – ещё хуже:
я космос созерцаю вчуже
и делаю брезгливый жест,
не думая, потусторонний, -
и репликой неосторожной
мараю жизнь свою и честь.

Кому пример, кому наука
или религия кому-то,
допустим, в космосе видна.
Выглядываю: вот те на! -
В окне одна мелькает вьюга.
Опять зеваешь ты, подруга?
Налей-ка мне ещё вина.

"Налетела тучка на Киклады..."

Налетела тучка на Киклады,
затуманила их дальний танец.
Повторяющиеся сигналы,
потерявшиеся над лугами,
всё мигали, по волнам скитаясь.

Всё равно никто б их не увидел,
даже если б не было и тучки. -
Ученик, учёный и учитель
влипли в свои пухлые подушки.

В знаниях засели теоремы,
в них заснули залежи застоя.
На горизонтальные деревни
ночь, как душный обморок сирени,
наползает густо слой за слоем.