- Это нескромно, - беспомощно подумала Дина. "Тут сад, конечно, но он ведь закрытый…, И Батшева наверху спит…, Он родственник, только очень дальний. И не еврей. Господи, надо встать и уйти!"
Однако она все сидела на скамейке, краснея. Дэниел полюбовался белокурой прядью, спускавшейся из-под завязанного по-домашнему платка синего шелка: "Я ей нравлюсь, сразу видно. Кузина Дина, - он усмехнулся: "Я, к сожалению, должен возвращаться в Филадельфию, по делам. Раз вы тут до следующего лета, а, может быть, и дальше, - мне Меир говорил, - я вас навещу, кузина Дина. Вы будете мне рады?"
Дина почувствовала его горячую, крепкую ладонь, рядом со своей рукой. Женщина ощутила прикосновение его пальцев. Сглотнув, она ответила: "Да".
- Я так и знал, - шепнул Дэниел и рассмеялся про себя:
- Вот и отлично. Красивая, молодая любовница, и сама же не заинтересована в огласке. Пойди еще найди такую женщину. Эстер постарела сильно, седина уже в голове, да и не след соблазнять жену коллеги. Меир хоть и депутат пока, но потом вернется в правительство. А Мирьям, кроме своего квакера-трезвенника, никого другого не видит. Да и подурнела она в деревне, раньше у нее столько веснушек не было. А эта…, - он наклонился и прижался губами к шее Дины, - эта…Она бы мне прямо тут отдалась, но не надо, опасно.
- Кузен Дэниел, - услышал он растерянный голос. "Кузен Дэниел, я прошу вас, не надо, это грех…"
- Я ведь совсем один, кузина Дина, - едва слышно, горько, сказал Дэниел. "Живу на постоялых дворах, у друзей…, Никто меня не ждет, никому я не нужен,…Пожалуйста, не будьте такой жестокой, я прошу вас…, Один поцелуй, всего только один…, Я, - он помолчал, - я буду вспоминать его, всю жизнь…"
Мужчина опустился на колени. Дина почувствовала мимолетное, нежное, прикосновение его губ. Она заставила себя отстраниться, слыша, как стучит ее сердце, - беспорядочно, глухо.
- Спасибо, - Дэниел помолчал, - Дина. Спасибо вам. Мы с вами еще увидимся, обещаю.
Он поднялся и, коротко поклонившись, вышел. Дина откинулась на спинку скамейки, глядя на свои дрожащие пальцы. Только плач Батшевы погнал ее в дом, в спальное крыло. Она дала дочери грудь и долго сидела на кровати, ласково укачивая ее: "Нет, нет, я не смогу, не смогу…"
Дина сняла бриллиантовые серьги. Положив их на серебряный поднос, встряхнув непокрытыми волосами, она улыбнулась: "Тебя так все хвалили за обедом, Аарон, и новый староста синагоги, и его жена…, Так приятно".
Она стала заплетать косы. Муж, что уже полулежал в постели, читая что-то, попросил: "Иди сюда, милая".
Дина присела рядом. Аарон, замявшись, взял ее маленькую руку: "Предлагают тут мне остаться, Динале. В новый город поехать, мы сегодня с равом Гершомом говорили об этом…, Понимаешь, все хорошо, и дом у нас будет, большой, и девочки будут учиться…, Но я буду тосковать по Иерусалиму, я знаю, - он тяжело вздохнул. Дина приникла головой к его плечу:
- Я не устою. Если мы будем жить там, в столице, - я не устою. Он будет рядом, мы будем видеться…Господи, прости меня, я согрешила, я знаю, нельзя было позволять ему то, что я позволила….
Она поцеловала мужа в щеку: "Тебе же лучше в Святой Земле, Аарон. А мне и девочкам - хорошо там, где хорошо тебе. Так что следующим летом вернемся, как и решили".
Батшева заворочалась в колыбели. Дина, поднявшись, взяв дочь - повернулась к мужу. Он смотрел на нее - темными, красивыми глазами: "Иди сюда, с маленькой". Аарон отложил книгу и устроил их в своих руках. Он смотрел на то, как кормит жена, обнимая ее, шепча на ухо что-то нежное. Дина, закрыв глаза, сказала себе: "Обещаю, больше никогда не оступлюсь".
- Я люблю вас, - Аарон полюбовался спокойным личиком Батшевы и запел: "Durme, durme, mi alma donzella, durme, durme, sin ansia y dolor".
- Без горя и несчастий, - Дина помолчала и повторила: "Без горя и несчастий. Я уверена, Аарон, так и будет".
Пролог
Варенн, Франция, июнь 1791 года
Роскошная карета, запряженная четверкой гнедых, медленно ехала по накатанной, широкой дороге. Вокруг зеленели поля, вдалеке, над лесом, кружились какие-то птицы. Кучер - маленького роста, плотный, коротко остриженный, приоткрыл окошечко: "Там застава, ваша светлость".
- Спасибо, Робер, - одними губами отозвался Джон. Он потер ноющий висок, и, поправив свой шелковый галстук, поиграл перстнями на пальцах:
- Ничего страшного, до Монмеди всего двадцать пять миль. Это, наверняка, последняя проверка документов перед границей. К вечеру будем уже во Фландрии, там ждет мой сын. Ваш брат, - герцог поклонился невысокой, белокурой женщине с усталым лицом, в простом платье служанки, - ваш брат, император Леопольд, ваше величество, - согласен отправить австрийские войска против армии бунтовщиков.
- Долой дворян! - раздался чей-то залихватский голос с дороги. В золоченую дверцу ударился комок грязи. Робер щелкнул кнутом, карета покатилась быстрее. Женщина, посмотрев припухшими, голубыми глазами вслед отряду солдат, что шел к Парижу - перекрестилась.
- Луи, ты слышал? - тихо сказала она мужу, что сидел, прижавшись виском к шелковой обивке кареты. Он был в ливрее лакея, с коротко постриженными белокурыми волосами. "У него же седина, - поняла Мария-Антуанетта. "Господи, бедный мой, ему и сорока нет. Как постарел за это время, что нас в Тюильри держали. Только бы с детьми все хорошо было. Ничего, сейчас выедем из Франции, и все образуется".
- Луи, - она потормошила мужа, - мой брат согласен помочь нашей борьбе, это очень хорошие новости!
- Да, - безразлично ответил король и закрыл голубые глаза.
- Второй год он такой, - зло подумал Джон, доставая кожаную папку с бумагами. "Как из Версаля их в Париж привезли - либо молчит, либо вздыхает: "Делайте, как знаете". И по ночам плачет, королева Марте говорила, что укачивает его, как ребенка. Будем надеяться, за границей это у него пройдет, иначе вести соединенные силы Европы на Францию придется мне. Или Марте, - Джон усмехнулся. Герцог шепнул жене, что, сидя рядом, углубилась в маленький, испещренный математическими символами, блокнот: "Убирай это, еще, не приведи Господь, карету обыскивать будут".
- Это не то, что ты думаешь, - Марта подняла зеленые глаза: "Это просто мои заметки, с последнего занятия у Лагранжа".
Она все-таки сунула блокнот в бархатный мешочек: "Посмотрю, как там дети".
Они с Теодором медленно шли по набережной Августинок. Марта взглянула на темную громаду дворца Тюильри. Поежившись, она запахнула бархатную накидку, - весна была сырой, деревья в парке были окружены лужами. Через мост, печатая шаг, шел отряд Национальной Гвардии - в треуголках, с трехцветными кокардами.
Теодор внезапно усмехнулся:
- Грибоваль, он артиллерией занимается, пошел к Карно, этому приятелю Робеспьера, что за армию отвечает в Национальном Собрании. Я бы запретил, если бы знал, не хочу в это влезать. Сказал, что месье Корнель нам нужен, он отличный инженер, оружейник…, Карно ответил, что Франции, прежде всего, нужны французы, а не люди непонятного происхождения. Так что из Арсенала меня уволили, хорошо еще, что в Горной школе пока держат.
Марта помолчала: "Констанца приходила, говорила, что у Лавуазье они газы какие-то просили…"
- Антуан им отказал, - Теодор остановился и закурил, - объяснил, что не считает возможным подвергать опасности жизнь людей, это первое, и второе - мы не умеем вырабатывать эти газы в промышленных масштабах.
- Но ведь, - Марта повертела на пальце синий алмаз, - можно научиться…
Теодор прислонился к мокрому граниту набережной. "Можно, - согласился он. "Для этого надо поменьше кричать на площадях и больше - тратить деньги на науку. При монархии хотя бы золота не жалели на это".
- Так до сих пор монархия, - упрямо заметила Марта, накидывая на голову капюшон накидки - пошел мелкий дождь.
- Это ненадолго, - мрачно сказал Федор, раскуривая сигару. "Месье Робеспьер, уверяю тебя, спит и видит - как бы ему взобраться куда-нибудь повыше и руководить нацией. И нас, - он горько усмехнулся, - "врагов народа", как пишет в своей газетенке Марат, - выгнать за границу. Ты же сама говорила, пасынок твой в Вене только и делает, что эмигрантов привечает. Маршал де Брольи, уже, говорят, там отряды военные формирует.
- Уезжал бы ты с нами, - тоскливо попросила Марта, глядя в его голубые, окруженные мелкими морщинами глаза. "Правда, Теодор…, Констанцу не тронут, у нее английский паспорт, да и не бросит она месье Лавуазье, никогда, а вот тебя…, Посадим тебя на козлы, вместе с Робером, вторым кучером. Зачем рисковать?"
Красивое лицо замкнулось. Он коротко ответил, выбросив окурок в Сену: "Затем, что тут женщина и ребенок, которые нуждаются в моей защите. Пока я жив, я их не оставлю. И нечего об этом больше говорить".
Они распрощались у подъезда. Федор, поднимаясь наверх, расстегивая сюртук - вынул из кармана икону. "Почти незаметно, - пробормотал он, рассматривая аккуратно заделанную дыру от пули. "Я и краску такую же подобрал. Хорошо еще, что месье Максимилиан не в лик попал, с ним бы я не справился. Спасла она Питера, конечно, придержала пулю. Как это Бойер говорил - на дюйм левее, месье Кроу, и пришлось бы заказывать погребальную мессу. И так, бедняга - до зимы в постели провалялся. А месье Максимилиану Питер локоть прострелил, правый. У него рука до сих пор плохо действует. Так ему и надо, - Федор ядовито рассмеялся и позвонил.
Франсуа читал "Друг народа".
- Задницу подтирать, - коротко заметил охранник, поднимаясь, пожимая руку Федору, - и то не годится. Месье Марат на бумаге экономит, грубая она. Спит маленький, - лицо Франсуа озарилось неожиданной, нежной улыбкой.