IX. РОКОВАЯ МИНУТА
Через несколько дней из Севастополя по направлению к тому месту, где были развалины храма, в котором жрицей была Ифигения, ехал всадник рядом с амазонкой.
В высоком белокуром всаднике можно было узнать барона фон Вульфа. Красивая посадка, уменье обращаться с лошадью и беспечный вид, с которым он управлял горячим скакуном, сразу изобличали в нем хорошего кавалериста. В амазонке, красиво перетянутой черным кушаком, и с розой на пышной груди также нетрудно, было узнать молоденькую генеральшу Ляпунову.
Она весело болтала о последних событиях, которыми был взволнован весь полуостров и весь юг России: о посещении Крыма и Севастополя императрицей в сопровождении австрийского императора Иосифа II, скрывавшего, ради этикетных мелочей, свой императорский сан под инкогнито графа Фалькенштейна, и с блестящей свитой, состоявшей из посланников, министров и придворной знати. Ляпунова была полненькая брюнетка, с большими черными глазами и смуглой, немножко цыгановатого цвета кожей кругленького личика, с крупными, как у египетских сфинксов, губами и несколько вздернутым носиком. Черная коса, полуприкрытая полями шляпки, отливала вороновым крылом.
- Мамонова, говорят, она не отпускает от себя ни на шаг, - болтала молоденькая генеральша, играя хлыстиком.
- Да, к одному Потемкину, кажется, неизменны, потому что он нужен и умней их всех… А вот мы и приехали к тому месту, где вы…
- Не я, а вы! - засмеялась генеральша.
- Что я? - улыбнулся фон Вульф.
- Где вы показали себя героем.
- Помилуйте! Какое это геройство! А хотите, сударыня, удовлетворить ваше любопытство? - спросил фон Вульф.
- Какое любопытство? - спросила амазонка.
- Да взглянуть на молоденьких чаек? Слышите, как они опять кричат? Хотите?
- Ай, нет! Нет! Будет и одного разу.
- Я их покажу вам.
- Как покажете, барон?
- Достану из гнезда.
- Ах, нет, нет! Ни за что! Я умру со страху.
- Помилуйте, Марья Дмитриевна, это совсем не опасно.
Они остановились поодаль от обрыва. Фон Вульф сошел с седла и помог спрыгнуть на землю своей хорошенькой спутнице.
- Ах, как я рада! Мы здесь посидим, поглядим на море, помечтаем… Я так люблю мечтать, - болтала она.
- О чем же вы мечтаете?
- Ах, да разве можно все припомнить!.. Вы говорили, что здесь когда-то был храм Дианы; где же это место?
- Да вот тут, где мы стоим.
- Так тут была жрицей Ифигения?
- Да, ученые утверждают, что тут именно.
Амазонка рассмеялась.
- Чему вы смеетесь? - спросил фон Вульф.
- Так… Мне пришло в голову… Ведь Ифигения любила купаться в море.
- Полагаю, что любила: ведь она была гречанка, а для грека море его стихия.
- Как же она тут сходила к морю, с такой крутизны, разве это можно?
- Значит, она была только храбрее вас, - улыбнулся фон Вульф.
- А может быть, у нее был свой барон, какой-нибудь Ахиллес, который помогал ей взбираться сюда по скалам, - засмеялась амазонка.
Вульф отвел лошадей в сторону, и так как привязать их было не к чему, то он к концам поводьев привалил по тяжелому камню и, возвратившись к своей спутнице, сказал:
- Ну, теперь я готов удовлетворить ваше любопытство, - и смело стал спускаться по обрыву.
- Ай-ай! Куда вы, барон? - испуганно воскликнула Ляпунова.
- К Ифигении, сударыня, - отвечал тот, продолжая спускаться.
- Ах, Боже мой! Что вы делаете? Вернитесь, вернитесь!
Но фон Вульф спускался все ниже. У одного выступе он повернул несколько вправо и стал взбираться на отдельно выдавшийся утес с уступами. Ляпунова с испугом следила за его движениями; она даже побледнела.
- Ради Бога, барон! - умоляла она. - Не рискуйте вашей жизнью!
- Моя жизнь пустая, не стоит о ней жалеть, - отвечал тот, продолжая карабкаться.
- Но ваша жизнь… понимаете… я…
Она не договорила. Фон Вульф был уже на верхушке скалы. С отчаянным криком чайки кружились над ним; чуть-чуть не задевая крыльями его головы.
- Нашел! Нашел! - кричал он оттуда.
- Что нашли?
- Гнездо молодых чаек… Ах, какие они смешные.
Он вынул из кармана платок, положил в него одного птенца, привязал концы платка к пуговице камзола и стал спускаться с утеса. Чайки продолжали метаться над ним и кричать. Сойдя с отдельного утеса, он стал подниматься вверх, к тому месту, где все еще в страхе ожидала егф Ляпунова.
- Как вам не стыдно! Как вам не грех пугать меня! - укоряла она.
Но он скоро взобрался на вершину.
- Вот она, извольте любоваться Ифигенией.
И, отцепив от камзола платок, он положил его около Ляпуновой и расправил. Испуганная чайка, еще не оперившаяся, сидела неподвижно, сжавшись в комочек.
- Ах, бедненькая! Да какая она жалкая… И зачем вы ее отняли у матери?
- Чтоб вам показать.
- Но мне ее жаль, барон.
- Я ее опять отнесу в гнездо.
- Ах, нет, нет! Мне страшно за вас.
- Да вы же видели, как я легко взобрался туда.
- А все же мне страшно.
Она была взволнованна. Лицо горело. Вульф, ничего не замечая, снова свернул платок вместе с чайкой, привесил его к пуговице и стал спускаться.
Он скоро опять воротился наверх. Утомленный двукратным подъемом, он тяжело дышал и опустился на землю около своей спутницы, которая полулежала и любовалась расстилавшеюся перед нею морскою далью.
- Как хорошо здесь, - тихо сказала она.
- Да… жаль будет уезжать отсюда.
- Но ведь вы еще поживете здесь.
- Нет, добрая Марья Дмитриевна, я завтра еду.
- Как завтра? - испуганно спросила она.
- К сожалению, да.
- Кто же вас гонит отсюда?
Фон Вульф, глядя вдаль, не заметил, как она побледнела, и продолжал тем же равнодушным тоном, несколько задумчиво:
- Я ведь бродяга, Марья Дмитриевна, мне не сидится на месте. Я говорил вам, что родился в Голландии, но меня не тянет туда, может быть, потому, что детство и раннюю молодость я провел в Цесарии. Потом служил в Пруссии. Служба надоела, и я стал скитаться, как цыган. Вояжировал я по Франции, Гишпании, по Италии. Соскучился и там. Дай, думаю, проберусь в Россию - страна неведомая, обычаи мне незнакомые. И вот я уже пять лет в России. Русский язык, хоть и труден он, но мне дался скоро, и видите, что я говорю, как русский. Много за это время я успел перечитать по-русски, многое из Державина наизусть знаю… Но стал я и в России скучать… Не знаю, где и деваться. И надумал я закатиться в Турцию, только не знаю, каким путем. Хотелось бы вот так, по этому синему морю, да боюсь, что опять Россия начнет войну с Турцией, и тогда я не знаю, как и быть.
Он замолчал. Далеко в море белели паруса.
- Вон под теми бы парусами и улететь далеко-далеко, - продолжал он задумчиво, - недаром Милашевич называет меня мечтателем… Может быть, это и правда… Но меня всегда тянет к чему-то неведомому…
- И вам никогда не жаль расставаться? - тихо спросила молодая женщина.
- С кем?
- Ну… со знакомыми… с родными…
- У меня нет родных, один отец, да и с тем я чуть ли не с детства не видался.
- А друзья? - спросила еще тише.
- Какие у бродяги друзья!
- Ну… хоть бы Милашевич.
- Милашевич добрый малый, только… да что об этом говорить! Я ведь отпетый.
Занятый своими собственными думами, он ничего не замечал. Между тем Ляпунова, нервно теребя свой платок, с трудом удерживалась, чтоб не заплакать.
- А разве вы никого не любили? - спросила она чуть, слышно.
- Э! Добрая Марья Дмитриевна, эта роскошь не для бродяг.
Он машинально поднимал с земли камни и сбрасывал их с обрыва. Брошенные камни, стремительно низвергаясь по отвесу, срывали на пути другие камни, и все это с грохотом падало в море.
Вдруг ему показалось, что около него кто-то тихо всхлипывает. Подняв голову, он увидел, что Ляпунова, припав лицом к платку, беззвучно рыдала.
- Марья Дмитриевна, что с вами? - испуганно спросил он.
Молодая женщина не отвечала. Только голова ее и плечи подрагивали.
- Ради Бога! Марья Дмитриевна! Вам нездоровится.
Он хотел было отнять ее руки от лица, но она еще с большей силой припала к ним и продолжала плакать.
- Дорогая! Марья Дмитриевна!
- Оставьте меня! Вам никого не жаль…
- Милая! Добрая моя, я не знал, я не смел…
- Поезжайте в Турцию!.. Там найдете себе турчанку…
Бледный, с дрожащими губами, он вскочил на ноги, в одно мгновение поднял с земли рыдающую женщину и понес ее, сам не зная куда, осыпая поцелуями ее плечи и щеки…
- Милый! Милый!.. Разве ты не видел…
Море продолжало с ровным, гармоническим рокотом набегать на скалистый берег, чайки кричали, белые паруса убегали все дальше, дальше…