X. "Я ЧЕРВЬ, Я РАБ…"
Фон Вульф не уехал в Турцию.
Напротив… Ровно через год после описанной нами сцены на месте бывшего храма Ифигении в Тавриде мы встречаем этого барона в странной, неожиданной обстановке, и притом в странном виде… Барон в Москве, под арестом…
Он пьян и бушует в арестантском помещении московского нижнего надворного суда. Одет он в гусарскую форму. Вместе с ним бушует другой офицер.
- Какова сторонка! - кричит фон Вульф, шагая из угла в угол довольно просторной комнаты, "офицерской", и ероша свои пепельные волосы. - Меня, барона фон Вульфа, капитана австрийской, майора прусской службы, ротмистра русского венгерского гусарского полка, кавалера ордена "de la Providence", меня ни за что ни про что схватить и держать пять дней под арестом!
- Как ни за что ни про что! - приступил к нему товарищ по заключению. - А просрочил отпуск?
- Плевал я, брат Алеша, на просрочку, - отстранял его Вульф, продолжая шагать.
- Ну нет, Федя, не плюй! Это, может, у вас, в Цесарии либо в Голландии наплевать; а у нас, брат, шалишь!
- Толкуй!
- Да, толкую… У нас на этот счет, брат, строго: у нас ежели бы ваш цесарский император просрочил, так и его, раба Божия, в кутузку.
- Хороша сторонка! И черт меня дернул остаться в ней… А все баба…
- Какая, Федя, баба? - заинтересовался Алеша, подпоручик Дорожинский.
- Генеральша одна.
- Тьфу!.. Старуха?
- Врешь, подлец, молодая.
- Постой, Федя, я поиграю на гуслях, а ты попляши.
- Убирайся ты к черту с твоими гуслями!
Но пьяненький Алеша не унывал. Он подсел к стоявшим в комнате гуслям и стал играть. Гусли поставлены были в офицерской для развлечения арестованных господ офицеров.
- Федя! А Федя, - перестав играть, заговорил он.
- Что? Какого тебе еще черта? - сердито спросил фон Вульф.
- Как зовут твою генеральшу? Не Катенькой?
- Отвяжись! Машенькой.
Дорожинский заиграл модный тогда гусарский романс на стихи Державина "Песенка", которые напечатаны были в августовской книжке "Санкт-Петербургского вестника" за 1780 год, и запел довольно приятным тенором:
Цари! вы светом обладайте,
Мне не завидна ваша часть,
Стократ мне лестнее, вы знайте,
Над нежным сердцем сладка власть;
Деритесь, славьтесь, устрашайте,
А я под тенью мирт стою
И - Машеньку мою пою.
Пение вызвало в фон Вульфе нежные чувства, и он бросился обнимать своего друга.
- Алеша! Голубчик! Вот удружил! Никогда не забуду! Знаешь что?
- А что?
- Поедем ко мне.
- Куда?
- Да в мой дом… Ведь у меня в Москве, брат, свой дом, барский.
- Да нас, Федя, отсюда не выпустят.
- Кто смеет не пустить! - закричал фон Вульф. - Эй, вахмистр! - крикнул он, отворив дверь.
На зов явился старик солдат и остановился у притолоки.
- Чего изволите, ваше благородие? - спросил он.
- Кликнуть сейчас карету!
- Какую карету, ваше благородие?
- Мы вот с Алешей поедем ко мне.
- Этого, ваше благородие, нельзя-с.
- Как нельзя? Пошел вон! Покликать карету!
- Я вам с учтивством, ваше благородие, докладываю: я вас не пущу, не приказано.
- А! Не пустишь! Не пустишь, гарнизонная крыса!
Фон Вульф схватил старика за шиворот и тряс как грушу. На выручку старика вбежал капрал.
- Что здесь за шумство! - крикнул он. - Я солдат позову.
- А! Солдат позовешь! - накинулся на него Алеша.
- Беспременно позову, здесь не кабак.
- Вон! Видишь, гнилая крупа!
И Алеша вынул из-за пояса пистолет. Другой торчал у него там же.
- Вон! А не то… Ты знаешь, каналья, что мы офицеры? - кричал он.
- Вон! - повторил и Вульф, бросив трепать вахмистра. - Налево кругом, марш!
И вахмистр и капрал должны были удалиться, потому что они справедливо опасались, как бы арестованные офицеры не пустили в дело пистолетов.
Оставшись вдвоем, буяны успокоились. Дорожинский опять присел к гуслям и запел:
Цари! вы светом обладайте…
А фон Вульф опять стал шагать из угла в угол и разговаривать сам с собою.
- Это он из ревности, старый башмак… Он давно догадывался, что Маша ему рога приставила… Еще бы, старый тюфяк! Ein plumper Kerl!.. А холуям его от меня еще достанется, не доноси!.. Нет, уеду опять в Цесарию, а оттуда в Турцию. В этой варварской стране жить нельзя, за всякий пустяк арестуют, Donner-Wetter! И Маша уедет со мной, теперь он ее поедом ест… Дом продам, и уедем…
- Эй, господин барон! Вы что, меня не слушаете? - перестав играть, заговорил Дорожинский.
- А ты что пел? - спросил фон Вульф.
- Что? А разве ты не слыхал?
- Не слыхал, Алеша.
- Я… я Машеньку твою пою.
В это время в комнату вошел дежурный офицер с секретарем надворного суда и с шестью стоявшими на карауле солдатами.
- Здравствуйте, господа, - сказал офицер.
- Здравствуйте, - отвечал фон Вульф. - Что вам угодно?
- Мне приказано отобрать у вас оружие.
- Со мной нет оружия.
- Но у господина Дорожинского за поясом пистолеты.
- Да-с, - отвечал Дорожинский запальчиво, - есть, только я их не отдам вам, господин офицер. Они мне нужны для защиты.
- На вас никто не нападает.
- Сейчас нападали.
- Кто же?
- Нахал капрал и вахмистр.
Не успел он это выговорить, как солдаты бросились на него и схватили за руки. Началась борьба. Дорожинский успел повалить двух солдат, но другие держали его за руки.
- Барон! Федя! Друг! На выручку! - кричал арестуемый.
- Пустите его, - вмешался было барон фон Вульф; но офицер с секретарем и двумя солдатами заступили ему дорогу.
- Подлец! Канальи! Разбойники! - кричал Дорожинский.
Но его повалили на пол и отняли пистолеты. Пистолеты оказались заряженными. Дорожинский продолжал наступать на солдат.
- Перестаньте буйствовать! - закричал на него секретарь. - А то я велю вас обоих связать.
- Связать! Меня? - подступил к нему фон Вульф.
- Да, и тебя, не посмотрю, что ты барон, может быть, ты бродяга!
- Я бродяга!
- Да, праздношатающийся, может быть, самозванец.
- Так вот же тебе, н-на!
Звонкая пощечина огласила комнату, и секретарь, схватившись за щеку, стремительно убежал в судейскую камеру.
Офицер старался успокоить расходившегося барона, говорил, что секретарь сам виноват в получении удара по щеке, что он не смел говорить так дерзко офицеру и что он за это будет наказан; но что и господину барону не следовало прибегать к самоуправству. Пистолеты же ни в коем случае нельзя было оставить у господина подпоручика, что это строго воспрещено законом.
Буяны опять успокоились, и офицер увел с собою солдат.
- А, черт с ними! - махнул рукой Дорожинский. - Давай лучше петь, Федя.
- Я не хочу петь, мне не до пения, - отвечал фон Вульф.
- Что так? Ты все по своей Машеньке убиваешься, Федя? Эх, плюнь на все! Ведь когда-нибудь помрем… Помнишь?
Глагол времен! металла звон!
Так-то, Федя… И не такие были, как мы, да помирали…
Сын роскоши, прохлад и нег,
Куда, Мещерский, ты сокрылся?..
Сей день иль завтра умереть,
Перфильев, должно нам, конечно…
Вот что, Федя, голубчик… Сын роскоши, прохлад и нег, а я что? Я подпоручик… Ты вот барон, и майор, и ротмистр, и кавалер ордена "de la Providence", а я что? Подпоручик! Вон говорят: курица - не птица, подпоручик - не офицер, а ты птица, орел!
- А он смел меня бродягой назвать!
- Плюнь на это, Федя… Помни это, голубчик:
Зовет меня, зовет твой стон,
Зовет и к гробу приближает.
Но фон Вульф не мог успокоиться. Он быстро встал и направился в судейскую камеру. Там, кроме секретаря, никого не было. Смирнов сидел, приткнувшись к столу, и что-то писал, не оборачивая головы. Фон Вульф подошел к нему и, схватив за ворот, приподнял со стула.
- Что ты! Что ты! - испуганно вскрикнул тот
- А! Знаешь, кто я? - тряс его Вульф.
- Как же… ой! Знаю, Федор Иванович Вульф…
- А! Теперь Федор Иванович!
- Ой, пустите!
- То-то, пустите… У меня чины, баронский титул, а ты назвал меня бродягой!
- Караул!
- Меня император Иосиф Второй лично знал…
- Батюшка! Федор Иванович! Простите!
Фон Вульф выпустил жертву из рук и ушел в свою комнату.
- Вот что, Федя, - обратился к нему Дорожинский, - ты там, я слышал, того? Нет, Федя, ты помягче будь к народу-то… Вить они, приказные, что! чернь народ… А Державин что говорит?
Пускай в подсолнечную трубит
Тиран своим богатством страх:
Когда кого народ не любит,
Полки его и деньги - прах!
Вот что, брат Федя… Сын роскоши, прохлад и нег… А мы что!
Я червь, я раб…
- А я! - ударил себя в грудь фон Вульф:
Я царь! я Бог!
И вдруг какой-нибудь секретаришка нижнего надворного суда! Да я его, тррр! Donner-Wetter!