Киплинг Редьярд Джозеф - Ким стр 7.

- Это - поезд, только поезд. Сюда он не дойдет. Подожди.

Изумленный необычайным простодушием ламы (который отдал ему кошелек, полный рупий), Ким попросил билет до Амбалы и уплатил за него. Заспанный кассир, ворча, выкинул билет до ближайшей станции, расположенной на расстоянии шести миль от Лахора.

- Нет, - возразил с усмешкой Ким, рассмотрев билет, - с деревенскими эта штука, пожалуй, пройдет, но я живу в Лахоре. Ловко придумал, бабу. Теперь давай билет до Амбалы.

Бабу, нахмурившись, выдал нужный билет.

- Теперь другой, до Амритсара, - сказал Ким, не собиравшийся мотать деньги Махбуба Али на такое безрассудство, как плата за проезд до Амбалы. - Стоит столько-то. Сдачи столько-то. Я знаю все, что касается поездов... Ни один йоги так не нуждался в челе, как ты, - весело заявил он сбитому с толку ламе. - Не будь меня, они вышвырнули бы тебя в Миян-Мире. Проходи сюда! Пойдем! - он вернул деньги, оставив себе в качестве комиссионных - неизменных азиатских комиссионных - только по одной ане с каждой рупии, заплаченной за билет в Амбалу.

Лама топтался у открытой двери переполненного вагона третьего класса.

- Не лучше ли пойти пешком? - нерешительно промолвил он. Дородный ремесленник-сикх высунул наружу бородатое лицо.

- Боится он, что ли? Не бойся! Помню, я сам раньше боялся поезда. Входи! Эту штуку устроило правительство.

- Я не боюсь, - сказал лама. - А у вас найдется место для двоих?

- Тут и для мыши места не хватит, - взвизгнула жена зажиточного земледельца-джата индуистского вероисповедания из богатого Джаландхарского округа.

В наших ночных поездах меньше порядка, чем в дневных, где очень строго соблюдаются правила, требующие, чтобы мужчины и женщины сидели в разных вагонах.

- О, мать моего сына, мы можем потесниться, - промолвил ее муж, человек в синей чалме. - Возьми ребенка. Это, видишь ли, святой человек.

- Я уж и так семью семьдесят свертков на руках держу! Может, пригласишь его сесть ко мне на колени, бесстыдник? От мужчин только этого и дождешься! - она огляделась кругом, ожидая сочувствия. Проститутка из Амритсара, сидевшая у окна, фыркнула из-под головного покрывала.

- Входи! Входи! - крикнул жирный ростовщик-индус с обернутой в ткань счетной книгой под мышкой и добавил с елейной улыбкой: - Надо быть добрым к беднякам.

- Ну да, за семь процентов в месяц под залог не рожденного теленка, - промолвил молодой солдат-догра, ехавший на юг, в отпуск. Все рассмеялись.

- Он пойдет до Бенареса? - спросил лама.

- Конечно. Иначе к чему нам ехать в нем? Входи, а то останемся, - кричал Ким.

- Глядите! - взвизгнула амритсарская девица. - Он никогда не ездил в поезде. О, глядите!

- Ну, лезь, - промолвил земледелец, протягивая большую смуглую руку и втаскивая ламу. - Вот и ладно, отец.

- Но... но... я сяду на полу. Сидеть на лавке противно уставу, - говорил лама. - К тому же у меня от этого затекают ноги.

- Я говорю, - начал ростовщик, поджимая губы, - что нет ни одного праведного закона, которого мы не нарушили бы из-за этих поездов. К примеру, вот мы сидим здесь с людьми всех каст и племен.

- Да, и с самыми непристойными бесстыдницами, - промолвила его жена, хмурясь на амритсарскую девицу, строившую глазки молодому сипаю.

- Я говорил, лучше бы нам ехать по тракту, в повозке, - сказал муж, - тогда бы мы и денег немного сберегли.

- Ну да, чтобы за дорогу истратить на пищу вдвое больше того, что удалось бы сберечь. Об этом говорено и переговорено десять тысяч раз.

- Еще бы, десятью тысячами языков, - проворчал он.

- Уж если нам, бедным женщинам, и поговорить нельзя, так пусть нам помогут боги! Ох! Он, кажется, из тех, что не должны смотреть на женщину и отвечать ей. - Лама, связанный своим уставом, не обращал на нее ни малейшего внимания. - А ученик тоже из таких?

- Нет, мать, - выпалил Ким, - если женщина красива, а главное - милосердна к голодному.

- Ответ нищего, - со смехом сказал сикх. - Сама виновата, сестра!

Ким умоляюще сложил руки.

- Куда ты едешь? - спросила женщина, протягивая ему половину лепешки, вынутой из засаленного свертка.

- До самого Бенареса.

- Вы, должно быть, скоморохи? - предположил молодой солдат. - Не покажете ли нам какие-нибудь фокусы, чтобы скоротать время? Почему этот желтый человек не отвечает?

- Потому, что он святой, - свысока произнес Ким, - и думает о вещах, которые для тебя сокрыты.

- Это возможно. Мы, лудхиянские сикхи, - он раскатисто проговорил эти слова, - не забиваем себе головы богословием. Мы сражаемся.

- Сын брата моей сестры служит наиком в этом полку, - спокойно промолвил ремесленник-сикх. - В этом полку есть роты из догр. - Солдат воззрился на него, ибо догры другой касты, чем сикхи, а ростовщик захихикал.

- Для меня все одинаковы, - сказала девица из Амритсара.

- Этому можно поверить, - язвительно фыркнула жена земледельца.

- Да нет же, но все, что служат сиркару с оружием в руках, составляют братство, если можно так выразиться. Братство касты - это одно, но кроме этого, - она робко огляделась кругом, - есть узы палтана - полка, не правда ли?

- У меня брат в джатском полку, - сказал земледелец. - Догры - хорошие люди.

- По крайней мере, сикхи твои держались такого мнения, - проговорил солдат, хмурясь на сидевшего в углу безмолвного старика. - Именно так думали твои сикхи, когда две наши роты пришли им на помощь в Пирзаи-Котале; восемь афридийских знамен торчали тогда на гребне. С тех пор еще и трех месяцев не прошло.

Он рассказал о военных действиях на границе, во время которых догрские роты лудхиянских сикхов хорошо себя показали.

Амритсарская девица улыбнулась; она понимала, что рассказчик стремится вызвать ее одобрение.

- Увы! - произнесла жена земледельца, когда солдат кончил. - Значит, деревни их были сожжены и маленькие дети остались без крова?

- Они уродовали наших убитых. После того как мы, солдаты сикхского полка, проучили их, они заплатили большую дань. Вот как все это было... Это что? Не Амритсар ли?

- Да, и здесь прокалывают наши билеты, - сказал ростовщик, шаря у себя за кушаком.

Фонари бледнели при свете зари, когда контролер-метис начал обход. На Востоке, где люди засовывают свои билеты во всякие необычные места, проверка билетов тянется долго. Ким показал свой билет, и ему велели выходить.

- Но я еду в Амбалу, - заспорил он, - я еду с этим святым человеком.

- Можешь ехать хоть в джаханнам, мне-то что? Этот билет только до Амритсара. Пошел вон!

Ким разразился потоком слез, уверяя, что лама ему отец и мать, что он, Ким, опора его преклонных лет и что лама умрет без его помощи. Весь вагон упрашивал контролера смилостивиться (особенное красноречие проявил ростовщик), но контролер вытащил Кима на платформу. Лама моргал глазами: он не в силах был понять, что происходит, а Ким еще громче рыдал за окном вагона.

- Я очень беден. Отец мой умер, мать умерла. О милостивцы, если я здесь останусь, кто будет ухаживать за этим стариком?

- Что... что это такое? - повторял лама. - Он должен ехать в Бенарес. Он должен ехать со мною вместе. Он мой чела. Если нужно уплатить деньги...

- О, замолчи! - прошептал Ким. - Разве мы раджи, чтобы швыряться добрым серебром, когда люди вокруг так добры.

Амритсарская девица вышла, захватив свои свертки, и Ким устремил на нее внимательный взор. Он знал, что подобные женщины обычно щедры.

- Билет, маленький билетик до Амбалы, о Разбивающая Сердца! - Она рассмеялась. - Неужели и ты не милосердна?

- Святой человек пришел с Севера?

- Он пришел издалека, с самого далекого Севера, с Гор, - воскликнул Ким.

- Теперь на Севере снег лежит в горах между соснами. Мать моя была родом из Кулу. Возьми себе билет. Попроси его благословить меня.

- Десять тысяч благословений, - завизжал Ким. - О святой человек! Женщина подала нам милостыню, женщина с золотым сердцем, так что я смогу ехать вместе с тобой. Побегу за билетом.

Девица взглянула на ламу, который машинально вышел на платформу вслед за Кимом. Он наклонил голову, чтобы не смотреть на нее, и забормотал что-то по-тибетски, когда она уходила с толпой.

- Легко добывают, легко и тратят, - ядовито проговорила жена земледельца.

- Она приобрела заслугу, - возразил лама. - Наверное, это была монахиня.

- В одном Амритсаре тысяч десять таких монахинь. Иди обратно, старик, не то поезд уйдет без тебя, - прокричал ростовщик.

- Хватило не только на билет, но и на чуточку пищи, - сообщил Ким, прыгая на свое место. - Теперь ешь, святой человек. Гляди! День наступает.

Золотые, розовые, шафранные, алые курились утренние туманы над плоскими зелеными равнинами. Весь богатый Пенджаб открывался в блеске яркого солнца. Лама слегка отклонялся назад при виде мелькающих телеграфных столбов.

- Велика скорость этого поезда, - сказал ростовщик с покровительственной усмешкой. - Мы отъехали от Лахора дальше, чем ты успел бы пройти за два дня. Вечером приедем в Амбалу.

- Но оттуда еще далеко до Бенареса, - устало молвил лама, жуя предложенные Кимом лепешки. Все пассажиры развязали свои узлы и принялись за утреннюю еду. Потом ростовщик, земледелец и солдат набили себе трубки и наполнили вагон удушливым, крепким дымом; они сплевывали и кашляли с наслаждением. Сикх и жена земледельца жевали пан, лама нюхал табак и перебирал четки, а Ким, скрестив ноги, улыбался, радуясь приятному ощущению в полном желудке.

- Какие у вас в Бенаресе реки? - неожиданно спросил лама, обращаясь ко всему вагону вообще.