- Я больше не съем, - запротестовал Джованни. Федор, оглянувшись на жену, что наклонилась к печи, подмигнув Джованни, вытащил из сундука бутылку зеленого стекла.
- Разве что немного, - вздохнул мужчина. Федор, разливая по стаканам водку, хохотнул: "Как раз столько, чтобы и на гуся хватило, и ядра мы бы с тобой отлили".
Джованни вдохнул запах пороха, свежей зелени, ветра с реки, что дул в открытые ставни: "Надо будет Констанцу сюда, потом привезти. Уж больно тут хорошо".
Федор поднял стакан, и рассмеялся: "Как говорили у нас в Гейдельберге - Zum Wohl, Иван Петрович!
- Zum Wohl, - согласился Джованни и, выпив, покрутил головой: "Уже и отвык тут от вина, Федор".
- Все равно, - мужчина стал разрезать гуся, - в Петербурге тебя так не покормят. Я хоть там и родился, а все равно - Федор широко улыбнулся, - лучше здешних гор ничего нет. Да, Марья Михайловна? - он смешливо поднес белую, маленькую руку жены к губам.
- Нет, - согласился Джованни. Марья вздохнула: "Хорошо, что Иван Петрович здесь до конца лета. Можно Мишу не с обозом отправить, а с ним - все же свой человек уже нам стал, присмотрит".
- Еще по одной, - сказал Федор. Поймав укоризненный взгляд жены, он покраснел: "Ей-богу, Марьюшка, нам двоим сия бутылка - только горло промочить".
- Ешьте лучше, - велела девушка. Забрав бутылку, Марья спрятала ее обратно в сундук.
Федор улыбнулся и, подтолкнул Джованни: "Ничего, мы вот следующим летом в гости к Ивану Петровичу наведаемся. Там уже, Марьюшка, ты так не похозяйничаешь".
- Обязательно приезжайте, - ответил Джованни: "Хорошо, что комнаты у меня совсем рядом с Летним садом. Будем там с Констанцей гулять, как привезу ее".
- Ну, все, - он улыбнулся и отодвинул тарелку, - пойдем, Федор, посмотрим - что там у нас в оружейной. Спасибо вам, Марья Михайловна, - Джованни чуть поклонился.
- Вы там осторожней, - сказала девушка, когда они уже выходили из сеней. Марья стала убирать со стола и вдруг застыла, опустив ручник. Она повернулась к красному углу. Перекрестившись на маленькую, в серебряном окладе икону Богородицы - с прозрачными, большими зелеными глазами, девушка тихо сказала: "Заступница, Владычица, отведи ты от нас эту смуту, прошу Тебя".
Изба вздрогнула, и Марья успокоила сбя: "Пушки пробуют, каждый день комендант велел это делать. Ничего страшного".
Она сложила грязные тарелки в деревянное ведро. Взяв гусиное крыло, девушка стала сметать крошки со стола.
В комендантской избе было накурено и крепко пахло потом. Поручик Тихановский бросил на стол бумаги, и устало потер небритый подбородок: "Башкиры говорят, Пугачев уже в тридцати верстах отсюда. Веры им нет, конечно, у страха глаза велики, но дозорных, господа, мы теперь и на ночь оставлять будем".
- Ночи теперь теплые, - зевнул кто-то из офицеров, - все же май месяц на дворе, не простудятся.
- Федор Петрович, - Тихановский взял перо, - а что у нас сейчас с вооружением?
- Сто сорок семь снарядов с картечью и почти семь сотен ядер, Сергей Сергеевич, - Федор отхлебнул чаю. Тихановский подумал: "Ну и вымахал наш инженер, кружка вроде большая, а в его ладони - ровно игрушка детская".
- Мы с Иваном Петровичем до конца недели еще три сотни отольем, - добавил Федор. "Ружья, пули - это все в полном порядке. Пушек, жаль, маловато".
- Пушки взять уже неоткуда, - вздохнул Тихановский. Помолчав, он сказал: "Ей-богу, Федор Петрович, отправил бы ты этого немца куда подальше, я же за него перед столицей отвечаю".
- Да куда я его отправлю? - горько отозвался мужчина. "Ежели одного его из крепости отпустить - так это все равно, что убить средь бела дня, сами знаете, что у нас тут вокруг делается. И он не немец, англичанин".
- А то Пугачев будет в сем разбираться, - сочно заметил Тихановский.
- Вот еще что, господа, - Федор, оглядевшись, захлопнул дверь в сени, где сидел наряд солдат, - надо нам часть пороха и оружия в шахтах спрятать. В тайности, понятное дело.
- Это еще зачем? - недовольно спросил один из офицеров.
- Затем, - комендант набил трубку, - что ежели Пугачев все же тут появится, лучше, чтобы у нас запасной арсенал был. Федор Петрович, только это с надежными людьми делать следует, - Тихановский поднял на него голубые, чуть покрасневшие глаза.
- Рабочих возьму, и, - Федор улыбнулся, - Ивана Петровича, мы с ним все под землей излазили. Ходы там, как свои пять пальцев знаем. Сегодня на рассвете и займемся.
- Ладно, - комендант широко, отчаянно зевнул, - пора и на покой, господа. Будем надеяться, что Емелька нас стороной обойдет, а ежели нет - так зубы об нас обломает.
Федор вышел на крыльцо избы и вскинул голову - звезды были крупными, чистыми, сиял, переливался Млечный Путь. Он услышал умоляющий, мальчишеский голос: "Теперь я смотрю! Иван Петрович, скажите ему, чтобы вперед всех не лез. А что это за звезда?"
- Сириус, - раздался мягкий голос Джованни. "Древние называли его Песьей звездой, псицей, а китайцы - "Небесным Волком".
Федор, даже не думая, нашел глазами блестящую точку, и вздохнул: "Сенека и Птолемей писали, что Сириус - красный. Правильно: "Когда пучки лучей этой звезды меняют цвет, на земле появляется множество воров и разбойников".
Он перекрестился и, пройдя по чистому, выметенному двору крепости, толкнул дверь своей избы.
Марьюшка сидела при свече, чиня одежду. Федор сдвинул синий платочек, и поцеловал белокурые, пахнущие свежестью волосы: "В баню ходила, я видел, солдаты топили. А я - Федор посмотрел на свои большие руки, покрытые царапинами с въевшейся в них темной, рудничной пылью, - я грязный".
- Это ничего, - жена взяла его руку и, приложив к щеке, на мгновение застыла. "Ничего, Федя. Почты не было?"
- Да какая почта, - он махнул рукой, - сама же помнишь, как повенчались мы с тобой, на Покров, так последнее письмо от Степана и пришло. Он же на корабле, не с руки ему писать.
Марьюшка легко поднялась. Пробежав по горнице, девушка принесла малахитовую шкатулку. "Я почитаю, - сказала она, улыбаясь. "Уж больно красиво, Федя, а ты там никогда не был?"
- В Венеции, - он посадил жену к себе на колени, - нет. Я же учился, не было времени у меня туда-сюда разъезжать. Читай, - он сбросил с ее головы платок и распустил косы - белокурые волосы упали тяжелой волной ему на плечо.
- Город сей весь стоит на воде, - начала Марья, - на лошадях тут не ездят, а только пешком ходят, или на лодках - длинных, черных, они называются - "гондолы". Церковь святого Марка Евангелиста вся выстроена из белого мрамора. Утром, когда выходишь на площадь, и слышишь, как щебечут, перекликаются птицы - чувствуешь себя, как в раю. Здесь я бы и хотел жить, но, конечно, - она остановилась и улыбнулась, - до этого мне надо стать адмиралом и выйти в отставку.
- Федя, - она сложила письмо и поцеловала мужа в щеку, - это что же получается, мы с братом твоим и не увидимся, долго?
- Это еще отчего, - удивился муж, - придет же когда-нибудь Степана эскадра обратно. Мы с тобой, Марья, тоже не век на Урале сидеть будем, я еще поучиться хочу. Так что увидишь ты свою Венецию, обещаю.
В избе было тихо, у ворот крепости сменялся караул, и Федор подумал: "Господи, на Покров повенчались только - а как будто я ее всю жизнь знал, Марью. Как же мне повезло".
В полутьме ее глаза горели, переливались, как звезды за распахнутыми ставнями. "Словно Сириус, - вдруг сказал Федор. "Твои глаза - такие же яркие". Он поцеловал сначала один, потом второй. Марья вдруг рассмеялась: "Ты, как на завод приехал, я на тебя сразу глаз положила. И матушка покойница, помню, все меня наставляла - у сего мужика будешь, как за стеной каменной".
- Наставляла, значит, Катерина Ивановна, - усмехнулся Федор. "А что еще она говорила?"
- Разные вещи, - томно выдохнула жена. Повернувшись к иконам, она спросила: "А эту Богородицу твой прадед из Италии привез, как царь Петр его туда отправил?"
- Угу, - Федор провел губами по белой шее и стал медленно расстегивать ей платье. "Как деда моего Бирон лишил поместий, чинов и дворянства, и в Пелым сослал - оставили только икону эту и саблю, что у Степана. Потом, правда, дворянство вернули, а остальное нет. Ну и батюшка наш - он же военным инженером был. Там и погиб, на поле боя, так что тоже - не до поместий ему было".
Марья закинула нежную, белую руку ему на шею и что-то прошептала. Федор тихо рассмеялся, и поднял ее на руки: "А вот сейчас и увидишь - как я устал. Мне, правда, еще до рассвета вставать, однако ночи сейчас короткие, можно - он открыл дверь в спальню, - и не ложиться".
Она внезапно оказалась в одной простой, льняной рубашке, - горячая, обжигающая, вся его, до последнего дыхания. Федор, усаживая ее на кровать, встав на колени, еще успел подумать: "Нет, не допустим мы сюда Пугачева, не бывать этому".
Марья прижала к себе его голову и потребовала: "Еще! Еще, пожалуйста!"
- Будет, - пообещал он, укладывая ее на спину, целуя нежные, круглые колени. За полуоткрытыми ставнями мерцал свет звезд - неверный, призрачный, шелестела листва деревьев. Где-то наверху, в темном, бескрайнем небе - вились, хлопали крыльями прилетевшие с Яика чайки.
- Вот так и сидите, Иван Петрович, - велел Миша. Покусав карандаш, мальчик стал быстрыми, уверенными движениями набрасывать портрет.
- А вам, сколько лет? - спросил Миша.
В степи было жарко, и Джованни подумал: "Какая весна в этом году хорошая, как здесь говорят - дружная. Вон, и просохло все уже".