Сергей Стратановский - Оживление бубна стр 5.

Чем больше Иоасаф узнавал своего духовного отца, тем больше тот восхищал его. В Орде таких людей не было. Монашеская жизнь должна была быть, по мысли отца Иосифа, непрерывным восхождением к Богу, но инок, считал он, не должен слишком удаляться от мира. "Ворота в мир, – говорил он, – открытыми держать надо. Народ-то, на образ иноческий глядя, лучше станет". Главным в монашеской жизни игумен считал молитву и труд. "В руках работа, в устах молитва" – было его любимым присловьем.

Монастырь при нем стал обширным хозяйством: в нем были столярная и бондарная мастерские, мастерская по плетению лаптей, яблоневый сад, который монахи называли "раем", пасека, а за стенами – поля. Все, что производилось, выращивалось, собиралось, то или выгодно продавалось, или копилось на "черный день". Отец Иосиф лично управлял всеми хозяйственными делами, и монастырь при нем богател. Когда его упрекали в стяжательстве, он обыкновенно отвечал:

– Стяжаю, чтобы расточить, а у кого нет ничего, тому и расточать нечего будет.

И действительно: в голодные годы обитель открывала свои закрома и монастырь кормил полкняжества. Деньги тоже не лежали у него мертвым богатством: на них отцу Иосифу удалось выкупить многих людей из ордынского плена. К пустынножительству он относился с недоверием и, хотя и не отрицал его, говорил так:

– В пустыню идут Бога услышать. А как услышал – не таи: иди к людям и расскажи, что услышал.

От странников, подолгу живших в обители, Иоасаф узнал, что в других монастырях живут и молятся по-другому. Особенно взволновал его разговор с одним паломником, о котором говорили, что он побывал на святой горе Афон. Странника этого прозвали в монастыре сухопьяным за странность речей и пронзительный, будто испытывающий человека, взгляд. Как-то раз он пилил с этим сухопьяным дрова и, когда во время короткого отдыха прочитал вслух молитву, тот сказал ему:

– Неправильно молишься.

– Почему ж неправильно?

– Другая молитва есть: внутренняя. Иноки на Афоне так молятся. Внешняя молитва как лист – осенью завянет и упадет. А внутренняя молитва есть плод.

– А как сотворить такую молитву?

– А вот как. Поутру как проснешься, сядь на лавку и ум свой из головы опусти в сердце. В сердце его и держи, вниз наклонясь, и повторяй мысленно: "Господи Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй мя". И до тех пор повторяй пока боль в груди не почувствуешь. Ты той боли не бойся – за ней свет придет, и свет тот от Бога. Понял?

– Нет, не понял. Что значит, ум из головы в сердце опустить? Разве ум не всегда в голове?

– Сам я это чувствую, а вот объяснить не могу. Но по-другому скажу: когда Господь наш Иисус Христос был на Фавор-горе, то преобразился весь и светом чудным просиял. И мы не богатства умножать должны, а свет тот стяжать.

Разговор этот Иоасаф пересказал потом игумену и спросил, знает ли он о внутренней молитве.

– Знаю, – ответил отец Иосиф. – Что ж… Они так молятся, мы по-иному. Главное-то – за что молиться. Мы ведь не только себе, всей земле нашей у Бога милости просим, чтобы избавил нас Бог от владычества агарян. И труды наши тоже для нее, для земли. Храм построить, сад насадить, голодного накормить – все это дела, угодные Господу. А какая молитва лучше – не нам судить.

Игумен помолчал, а потом спросил:

– Скажи, Асаф, Андрей по-прежнему смотрит на тебя со злобой?

– Да, ата. Я каждый день молюсь о смягчении его сердца, но он по-прежнему ненавидит меня.

– Ему трудно, Асаф. Он не может простить тех… Ты же для него один из тех.

– Что же мне делать, ата?

– Ничего. Бог завязал, Бог же и развяжет.

И действительно – скоро развязалось.

5

Прошло несколько лет. Иоасаф принял постриг и стал черноризцем – так это называлось в монастыре. По-прежнему его делом было переписывание книг. Он уже не мыслил своей жизни вне стен обители, но все кончилось так же внезапно, как и началось. Неожиданно, без какого либо предупреждения, в монастырь приехал князь. Вообще-то он часто посещал монастырь, но об этом обычно было известно заранее и, если день был не постный, к его приезду пекли пироги с рыбой и грибами, поэтому братия эти гостевания любила. Но на этот раз князь приехал к самому концу трапезы и был явно чем-то обеспокоен. Он уединился с игуменом в его келье и о чем-то долго с ним говорил, а потом, сев на коня, ускакал вместе со слугами, даже не заглянув в храм. Иоасаф, возвратившийся после трапезы к себе, принялся за привычное свое книжное рукоделие: тонкой кисточкой стал писать райскую ветвь, увивающую буквицу "веди" в начале первой строки Евангелия от Иоанна. И тут на пороге кельи появился Андрей:

– Игумен зовет тебя к себе, Асаф.

Раньше Андрей никогда не заходил к нему и вообще никогда не обращался. Но впервые его взгляд и его голос не были враждебными. "Что-то случилось", – подумал Иоасаф и поспешил к отцу Иосифу. После благословения игумен сразу же приступил к делу.

– Беда, – сказал он. – Великий князь московский отказался платить дань ордынцам, и теперь правитель Еди-гей идет войной на нас.

– Едигей, – воскликнул Иоасаф. – Я слышал о нем. Это – Кубугыл, он скрывался под именем Кубугыла. Он сверг хана Токтамыша.

– Да, это он, но я не о том. Наш отчич – союзник князя московского и собирает войско, чтобы выступить навстречу Едигею. И ему нужен воин в куколе, воин-мних, который воодушевлял бы бойцов. Я сначала послал за Андреем, но князь, узнав, что Андрей не держал никогда меча в руке, отверг его. И тогда я подумал о тебе…

– Обо мне!!!

– Да, о тебе. Ты сам говорил мне, что владел мечом лучше всех отроков в Укеке.

– Но это было в той жизни, ата. Я – инок, а дело инока – молиться, а не сражаться.

– Инок может сражаться. Послал же преподобный Сергий двух своих черноризцев на битву с Мамаем. Потому что битва эта была за веру и за нашу землю. А земля наша – святая.

– Но Едигей – мангыт, ата. Там в его войске должны быть мои братья, там – бий Бурлюк… Я не могу их возненавидеть, ата.

– Тебе не нужно их ненавидеть. Они давно не родня тебе. С тех пор как ты крестился, ты – наш. Опустоши свое сердце, освободи его от привязанности к своим домашним. И тогда дух Христов войдет в тебя.

– Я не могу сделать этого, ата, – тихо сказал Иоасаф.

– Можешь! – почти крикнул отец Иосиф, и лицо его стало жестким и гневным. Таким Иоасаф никогда его не видел. – Можешь! Я твой духовный отец, и ты должен повиноваться мне. Завтра утром ты пойдешь в город – там, в кремле, собирается войско. Князь ждет тебя.

Наступило тяжелое, мучительное для обоих молчание. Первым прервал его игумен.

Он снял со стены образ Богоматери Путеводительницы.

– Я благословляю тебя, Асаф. И я буду молиться за тебя.

– Меня ведь убьют, ата.

– Может быть, и убьют, на все воля Божья. Если убьют – попадешь в рай.

– Я уже жил в раю, ата. Обитель и была для меня раем.

Иоасаф подошел под благословение, попрощался и вышел. Он вернулся в келью, попробовал продолжить работу над буквицей, но не смог, дождавшись темноты, лег спать. Этой ночью гора Сары-тау и берег Идиля снова приснились ему. Урман стоял на коленях, со связанными руками и уткнувшись лицом в плаху. Он, Бекет, взял в руки секиру и подошел к Урману. Прежде чем занести секиру, он обернулся. Ангела за плечами не было. Благородные мальчики стояли в молчании, и на него глядели узкие и злые глаза Кубугыла.

– Ну, что же ты? – сказал Кубугыл.

Татарская былина

Встань, не спи, богатырь, Илья киевский!
По закону степи, убить спящего -
Преступленье немалое.
Так пробудись, богатырь!
Верный меч наточи
и на голову шлем свой надень.
Я – татарин степной
и я буду сражаться с тобой.
До заката биться…
Но если из нас ни один
Верх не одержит,
будем как братья тогда.
Сильный с сильным… как братья.

Идегей борется с великаном Алыпом

По мотивам татарского эпоса "Идегей"
Пораженный стрелой великан Алып
Так сказал Идегею:
"Выслушай, враг мой, меня.
Зло земли в моих жилах,
но не только в моих, богатырь.
Зло мое – одиноко:
не возвысился я над народами,
Царств в руках не держал,
а ушел в бесконечную степь,
Дочь похитив сперва,
у Тимира – железного шаха.
Зло мое – одиноко:
враг я владык и держав.
Так добей меня, воин,
мечом своим острым, но знай,
Что от хищных сестер
оба мы рождены, что теперь
Брата ты убиваешь,
что со смертью моей мое зло
В твоем сердце поселится".

Урал-батыр и Гильгамеш
По мотивам башкирского эпоса "Урал-батыр" и шумеро-аккадского эпоса о Гильгамеше

УРАЛ-БАТЫР :
Много дел богатырских
совершил я, Урал-батыр:
Я со змеем Заркуном боролся
И с отцом его,
дивов владыкой, боролся,
Против зла их боролся.
Только главное зло
на земле обитает без тела
И лица не имеет.
Смертью зовется оно.
Как его победить -
рассказала мне девица-Лебедь:
Не стрелой поразить,
не мечом его можно сразить.
Есть в далекой стране
хищным дивом хранимый родник,
Кто губами приник -
не исчезнет вовек во мгле смертной,
Ни в бою на войне,
ни в дни старости.