Когда Куранов ехал сюда, то представлял, что поговорит с Анной обязательно на берегу моря, там, где она впервые увидела Горнового. Но все произошло проще. Дойдя по тропинке до бывшего "филиала госпиталя", Куранов постучал в дверь и, когда Анна вышла, сказал:
- Я должен передать вам эту вещь…
Анна взяла из его рук портсигар и стиснула так, что побелели пальцы. Она словно ждала чуда, ждала, что вслед за портсигаром появится и сам, радостный и оживленный лейтенант Горновой.
- Как неожиданно… - проговорила она. - Вы служили с ним? Когда вы видели его в последний раз?
- Тогда же, когда и вы, там, на пристани, - кивнул Куранов в сторону причала и подумал: "Не с этой вестью я хотел бы к тебе приехать".
Анна, будто что-то припоминая, окинула Куранова быстрым взглядом. Видно, только сейчас она узнала его.
- Я вам расскажу, как попал ко мне этот портсигар, - проговорил Куранов.
- В прошлом году мне пришлось лечь в хирургическое отделение: открылась рана. Было это на Камчатке… На соседней койке оказался бывший моряк, работает он сейчас в промысловой бригаде, ходит на Командорские острова за морскими котиками.
В первый же день я увидел у него портсигар. Сначала он не хотел мне ничего объяснять. Я рассказал ему о лейтенанте, о вас… Сказал, что меня переводят в Прибалтику и я обязательно вас найду. Он долго молчал, курил, потом ответил: "Это самая дорогая для меня память. Только по справедливости, верно, надо ей передать".
Анна, не глядя на Куранова, молча слушала.
- Через месяц после того как ушел отсюда, лейтенант принял корабль, тоже "большой охотник". Человек, передавший мне портсигар, служил на этом "охотнике" боцманом. Поздней осенью два наших корабля вышли в море на свободный поиск. Настигли немецкую подводную лодку, завязали бой. На помощь подлодке немцы выслали свои корабли. "Охотник" Горнового не мог выйти из боя: носовой отсек был затоплен, машина не работала. Лейтенант отдал приказ уцелевшим перейти на другой корабль и уходить, сам до последнего снаряда прикрывал их отступление…
Куранов замолчал. С застывшим выражением лица стояла Анна, глядя куда-то в сторону моря. Неподалеку играли на отмели дети, громкий смех и визг наполняли воздух. За детьми бегал щенок с тоненьким, веревочкой, хвостом, ловил всех за пятки, лаял и ошалело лакал морскую воду.
- Может, я не должен был это говорить, - пробормотал Куранов. Ему показалось, что Анна вот-вот упадет, такое белое у нее было лицо.
- Нет, - ответила она, - вы должны были передать, все равно больнее не будет… Ну, а вы? Как воевали, как живете?
В сущности Куранов затем и приехал, чтоб рассказать о себе. Он мог сказать, что воевал честно и недаром получил Золотую Звезду Героя. И во всем, что бы он ни делал, был Горновой, был с ним каждый день, каждый час, навсегда вошел в его жизнь.
Но в этом вопросе Анны: "А как вы?" - он чувствовал горечь: "Вот ты, Куранов, жив, а Горновой погиб…"
- Ну, что я, - сказал Куранов, пожимая плечами, - воевал, как все, после войны служил на Камчатке, теперь перевели опять сюда…
- Женаты? - спросила Анна.
Куранов секунду молчал.
Как сказать ей, что жена не стала ему другом, что все эти годы он не мог забыть Анну и мечтал встретиться с ней? Да и можно ли говорить это сейчас, когда Анна, казалось, думала: "У тебя есть семья, а у меня ее нет, потому что нет Горнового. Разве это справедливо?"
- Женат… - нехотя ответил Куранов. Совсем иначе представлял он себе разговор с ней. Анна была сейчас такая же чужая, как и тогда, много лет назад.
- И дети есть?
- Дочка, - ответил Куранов и неожиданно улыбнулся.
Эта невольная улыбка как будто смягчила Анну.
- Не знаю, согласитесь ли вы со мной, - проговорила она, - но я все же скажу. Есть люди, которые, хотят этого или не хотят, направляют жизнь других…
Куранов насторожился: Анна как будто читала его мысли.
- Тот, кто хотя бы раз встретился с таким человеком, становится сильнее и душевно богаче на всю жизнь. Сравнивая себя с ним, знаешь, как поступить в самую трудную минуту. И никто - слышите? - никто и никогда не сможет заменить его собой.
Анна замолчала, потом добавила:
- Может быть, я тоже не должна это говорить. Но так лучше… И не грустите: у вас есть все, чтобы считать себя счастливым.
КАЗБЕК, НА ПОСТ!
Над вершинами сосен с ревом пронесся "мессершмитт", за ним, блеснув металлом на солнце, - два истребителя. Где-то рядом ухнула сброшенная "мессером" бомба.
Моргун спрыгнул с подножки полевой кухни, головой вниз нырнул в блиндаж. Секундой позже в укрытие метнулась собака: мелькнул тощий бок с выпирающими ребрами, задние лапы с клочьями невылинявшей шерсти.
Лежа на боку, Моргун ругал и Гитлера, и "мессершмитты", морщась от боли в руке, только недавно залеченной в госпитале.
В ответ на его выразительную речь непрошеный гость рявкнул из-под нар и забился в угол.
С самого утра сегодня Моргун приметил эту собаку: нет-нет да и высунется из кустов темная клинообразная морда с настороженными ушами, поведет носом, улавливая запахи, идущие из-под крышек котлов, и снова скроется.
"Откуда ты взялся? - все еще морщась от боли, подумал Моргун. - Дивизия тылы подтягивает, в лесу частей полно, передовая гремит - от такого шума любой зверь убежит…"
Он выглянул из блиндажа.
На залитой солнцем поляне стояла, как широкая кастрюля на колесах, его полевая кухня. Сквозь зелень густого тополя виднелся крытый брезентом "ЗИС", где хранились продукты, левей, под кустами, валялись консервные банки из-под тушенки. "Куда же бездомной собаке и прибиться, как не к моему кашному агрегату", - подумал Моргун.
Вздохнув, он помассировал свою простреленную руку, чему еще в госпитале научил его врач, задумался. Совсем недавно был Моргун разведчиком, ходил в тыл к немцам с самим старшим сержантом Климком, а теперь вот, пожалуйста, приставили к кухне. И то хорошо, что до срока из госпиталя выписался, а не выписался бы, свою часть ни за что бы не догнал! Спасибо, Климок через связных штаба вовремя весть передал…
С глухим бубнящим звуком разорвались за лесом снаряды, где-то неподалеку ударил залп дальнобойных пушек, гулом отдался под накатами блиндажа. При каждом выстреле собака вплотную прижималась к полу, словно хотела зарыться в землю.
Покачав головой, Моргун выглянул, не видел ли кто, как он летел в укрытие. Убедившись, что поблизости никого нет, выбрался из блиндажа.
- Эй ты, как тебя, Казбек, Мальчик, - позвал он, - вылезай, накормлю… - И, подобрав под кустом немецкую каску, слил в нее остатки супа.
Над земляным порогом блиндажа показались сначала настороженные уши, затем темная морда, собака выбралась на поверхность и, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону, несколько секунд присматривалась к верхушкам деревьев. Только убедившись, что самолетов нет, с жадностью принялась за еду.
Теперь Моргун хорошо ее рассмотрел. Могучая грудь, доходившая до локотков передних лап, и вытянутый корпус с сильной поясницей говорили о хорошей породе, но впалые бока, трусливо поджатый хвост, клочья невылинявшей шерсти "не создавали вида".
"А уж тощой ты, брат, тощой! В чем только твоя собачья душа держится!" - подумал Моргун.
Почему-то вспомнилось, как в палате госпиталя, где он недавно лежал, появился неизвестно откуда весь перепачканный сажей белый кот с удивительными глазами: один глаз у него был голубой, другой желтый. С первого дня, окрестив кота Шахтером, все стали его звать к себе, кормить, гладить по жесткой шерсти, а Моргун смастерил ему из старого ватника постель и раздобыл консервную банку, объявив, что кот зачислен на довольствие. Эту картину увидел дежурный врач и приказал выставить кота из палаты, но одно обстоятельство иначе решило его судьбу.
Эвакогоспиталь размещался в единственном уцелевшем в поселке каменном здании - бывшей церкви, где до войны колхозники хранили зерно. Санитарки и сестры ставили ловушки, разбрасывали в углах приманку с ядом - все равно по ночам крысы поднимали такую возню и писк, с таким лошадиным топотом бегали под полом, что никому не давали спать.
В первую же ночь кот дал бой крысиному племени и наутро сложил четырех побежденных врагов у постели Моргуна.
Этим-то он и завоевал право остаться в госпитале, но кормили и гладили его не только за боевые дела, а просто потому, что каждому он напоминал о доме…
Казбек одним духом вылакал похлебку и, вылизывая каску, задвигал ее по песку. Кончив есть, посмотрел на Моргуна все такими же тоскующими глазами, вдруг насторожился, вздыбил шерсть на загривке и бросился к блиндажу: над лесом с воем пролетели самолеты, прошивая облака пулеметными очередями, где-то на переднем крае шел воздушный бой.
До самой темноты новый приятель больше не показывался из укрытия.
Ночью Моргуна разбудило негромкое рычание. Спал он на брошенной под машину кожаной спинке от сиденья и, как все фронтовики, в одну секунду оказался на ногах.
Собака сидела возле кухни, выделяясь темным силуэтом на фоне ящиков из-под галет, и, поводя носом, улавливала одной ей понятные запахи, приносимые предутренним ветром.