- Плохо! - сдержанно отвечала Анна, и по ее глазам Куранов видел, что она нисколько не искала встречи, не ждала его.
Но не одна Анна притягивала его сюда. Все эти дни он мучительно думал: смог бы он или не смог подставить борт своего корабля торпеде во имя спасения других людей? Он приходил сюда к Анне, но в то же время приходил и к Горновому, мысленно поспорить с ним, помериться характерами, рассказать ему и Анне обо всем, что он сделал за день.
Не только у Куранова - у самого молодого солдата на заставе за все время не было ни одного нарушения, ни одного проступка, застава на инспекторском смотре по всем показателям получила отличные оценки. Это был своеобразный ответ Куранова в его негласном споре с Горновым.
Но Куранов искал случая испытать себя, повторить подвиг Горнового. В глазах Анны, он знал, любой его подвиг будет вторым, а первым, так же, как и сердцем Анны, владеет Горновой. Он завидовал Горновому, порой ненавидел его и чувствовал, что какие-то нити все больше и больше связывают его с моряком. Что бы он ни делал, о чем бы ни думал, здесь же был Горновой, и Анна - строгий судья между ними.
В один из дней, напрасно простояв у домика в надежде увидеть Анну, Куранов подошел к открытой двери комнаты Горнового, заглянул внутрь.
Ему видна была железная кровать, застланная свежими простынями. На кровати лежал моряк с темным лицом и темными руками, рядом с ним на табуретке сидела Анна.
Горновой молча взял ее руку и в эту минуту увидел Куранова.
- Сержант! - раздался низкий голос. - Войди!..
Анна, оглянувшись, смутилась, поднялась со своего места и вышла.
Куранов шагнул через порог, приложил руку к пилотке.
- Здравия желаю, товарищ лейтенант! - вглядываясь в моряка, сказал он.
На него смотрело тонкое исхудалое лицо с крылатыми черными бровями и плотно сжатым ртом.
- Здравствуй. - Горновой протянул руку и сильно сдавил ему кисть.
- Слышь, браток, - с опаской глянув на дверь, заговорил он. - Дай клятву, что сделаешь одно дело. Клянись, говорю!.. - он задышал часто и неровно.
- Обещаю, - сказал Куранов, невольно подчиняясь той силе, которую вкладывал Горновой в свои слова.
- Вот… - Пошарив под матрасом, Горновой вытащил сложенный треугольником листок бумаги. - Письмо. Умри, а доставь по адресу. Так, чтоб ни одна душа не знала… Особенно она… - Моряк кивнул в сторону двери, в которую вышла Анна.
- Сделаю, товарищ лейтенант.
- Зайдешь потом, скажешь мне, - откинувшись на подушку и хватая себя за воротник рубашки, словно что-то душило его, проговорил Горновой.
Неожиданно он затих, сжав челюсти так, что под скулами обозначились желваки.
- Первый боевой! - громко и отчетливо сказал он и сам ответил: - Есть, первый боевой!
Куранов вздрогнул.
- …Целик десять ноль, прицел тридцать. Лево девять! Очередь… Больше один! Залп!.. Товсь!
Бред начался без всякого перехода от сознания к забытью. Горновой метался на постели с закрытыми глазами и, часто дыша, выкрикивал команды, как будто стоял на мостике корабля, вступившего в бой.
В палату вошла Анна, гневно повернулась к Куранову:
- Уходите!
Куранов видел: еще минута - и она ударит его.
Он вышел и дал себе слово никогда не искать встреч с Анной.
Сойдя с тропинки в молодой соснячок, он развернул письмо, прочитал его. Это был рапорт Горнового командиру дивизиона с просьбой досрочно выписать из госпиталя. Писал Горновой страстно, убеждал, что он почти здоров, что глоток морского воздуха и боевой мостик корабля поставят его на ноги скорее, чем вся медицина.
Куранов знал, после тяжелой контузии Горновому нужно не меньше полугода восстанавливать свои силы, а тот - и месяца не прошло - просился на фронт… Да, он шел к Горновому, чтобы говорить с ним как ровня, доказать, что нисколько не слабей его характером. На деле же моряк с первой минуты подчинял себе силой своей натуры. Едва приподнимавшийся с постели Горновой просил вызвать его в действующий дивизион морских охотников, а он, Куранов, здоровый и сильный, торчит в тылу!
Где-то подспудно шевельнулась надежда: может быть, с отъездом Горнового Анна забудет его и вернется снова к Куранову? Нет, вряд ли такого забудешь…
При первой же возможности Куранов на попутных машинах добрался до базы моряков и вручил письмо Горнового командиру дивизиона. На другой день он подал рапорт начальнику заставы об отправке на фронт.
Проходили дни. Куранову пришлось еще раз встретиться с Анной и Горновым. Он и сам не заметил, как однажды оказался у "филиала госпиталя". Тропинка, словно в туннель, ныряла под соединявшиеся между собой ветви елей, здесь было прохладно и сумрачно. У Куранова заныло в груди: по тропинке медленно брел Горновой, а рядом с ним Анна, коренастый угловатый моряк и бережно поддерживающая его тонкая светловолосая девушка. Достаточно было беглого взгляда, чтобы понять, насколько они заняты друг другом.
Куранов осторожно повернул назад и, сбежав к морю, долго шагал у самой кромки воды, отметив про себя, что пришел как раз на то место, где впервые увидела Горнового Анна.
С трудом дождался он ответа на рапорт. Оставались считанные часы до отъезда, но судьба, будто смеясь, снова столкнула его с Горновым и Анной.
В эту ночь Куранов едва ли не в последний раз проверял с начальником заставы наряды и сторожевые посты.
Ветер гнал и гнал на берег волны, от их ударов дрожал вдающийся в море причал. Под склоном дюны темнело одноэтажное строение рыбозавода, черными китами лежали на песке перевернутые вверх килем лодки. Отражая блеск ночного неба, светились прикрепленные к сетям стеклянные полые шары, словно выброшенное на песок ожерелье.
Запах сетей и просмоленных канатов, запах водорослей, смешанный с душистым настоем соснового леса, как будто сам лился в легкие, хотелось дышать и дышать, хватать всей грудью налетавший из темноты тугой воздух.
Куранову до слез жалко было оставлять все это, покидать своих товарищей и уезжать неизвестно куда, неизвестно в какую жизнь, но он должен был ехать. Тайный спор с Горновым еще не был закончен.
После обмена сигналами с берегом из темноты возник силуэт военного корабля.
К причалу пришвартовался с потушенными огнями "большой охотник", на берег сошли три человека в морской форме, спросили у Куранова и начальника заставы, как пройти к госпиталю, где был Горновой, растворились в темноте ночи.
На корабль возвращалась целая группа. В центре Куранов увидел коренастую угловатую фигуру Горнового, рядом с ним шла Анна и по другую сторону - ее отец, старый рыбак в брезентовой робе, сапогах и кожаном картузе, молчаливый и опечаленный.
Горновой шутил и смеялся, что-то говорил Анне, показывая на корабль у причала. Поравнявшись с Курановым, обрадованно раскинул руки.
- Сержант! Что ж ты не приходил! А я ждал тебя!
Не успел Куранов ответить, как Горновой порывисто привлек его к себе и крепко обнял.
- Дошло ведь письмо-то! А? - вполголоса проговорил он. - С меня причитается, авось свидимся. - Так же быстро отстранив от себя Куранова, он с размаху ударил ладонью о его ладонь, потряс ему руку.
Лейтенант казался совсем выздоровевшим. Не верилось, что всего месяц назад он в бреду метался на койке, выкрикивая команды, разрывая на себе рубашку. Он был бесконечно рад, что приехали его друзья, что он чувствует себя бодрым, возвращается в строй. Даже разлука с Анной не угнетала его, наверное, он еще не сознавал, что через несколько минут ее не будет рядом.
Куранов поклонился Анне. Она ответила, лишь на секунду отведя взгляд от Горнового. С выбившейся из-под платка прядью волос, с приоткрытыми губами, она словно хотела что-то сказать и не говорила, стесняясь присутствующих. Даже когда Горновой наклонился к ней и на прощанье поцеловал, Анна не проронила ни слова.
Моряки пошли по причалу к своему кораблю. Вобрав голову в широкие плечи, раскачиваясь на ходу, будто под ним была уже палуба, шагал лейтенант Горновой.
Раздалась негромкая команда, звонки машинного телеграфа, приглушенно заработал мотор. Корабль, вспенивая винтом воду, отвалил от причала.
- А-ня! Не ску-чай! Жди! - сложив ладони рупором, крикнул Горновой.
Таким и запомнил его Куранов, оживленным, заявляющим громким голосом всем и каждому, что он жив, здоров, любит славную девушку, спасшую ему жизнь, возвращается в море.
Куранов стоял рядом с Анной и ее отцом. Ничего уже нельзя было увидеть в пустынном пространстве, только белели гребнями бьющие в сваи причала волны.
Они с Анной пошли вверх по тропинке, сзади тяжело поднимался отец.
Остановившись на гребне дюны, Анна коснулась Куранова рукой и сказала:
- Спасибо. Больше провожать не нужно…
Ветер выжимал из глаз слезы, парусом надувал гимнастерку, метался в ветвях, сбивая на землю шишки и сучья. По-прежнему мчались облака, и казалось, что сосны валятся им навстречу, снова выпрямляются и машут верхушками в ту сторону, куда ушла Анна.
Через несколько дней Куранов уехал в действующую армию.
Все это настолько ярко всплыло в памяти, будто произошло совсем недавно.
Он сидел на песчаном пляже и смотрел, как одна за другой накатывают на берег волны, такие же, как и тринадцать лет назад. В руках у него был алюминиевый портсигар, единственное связующее звено между ним, Горновым и Анной.
Фотография Анны под плексигласом на крышке портсигара хорошо сохранилась. Сам портсигар был сделан умело, без грубых узоров, какие обычно выковыривали солдаты на своих котелках и табакерках. Ниже ободка, удерживающего фотографию, были выгравированы едва заметные буквы "А." и "М." и дата - двадцатое сентября сорок четвертого года.