Йокаи Мор - Когда мы состаримся стр 18.

Только с этой оговоркой, именуемой иначе "mentalis reservata", честное слово Топанди могло ещё худо-бедно сойти с рук. Ибо та цыганка, которую в шестилетнем возрасте купил он в таборе за две серебряные монетки и молочного поросёнка, ныне, девять лет спустя, к дворне уже не принадлежала, а принимала гостей во главе стола. И по сю пору имя ещё носила своё, языческое, полученное в тростниковых кущах, парусиновых хоромах. До сих пор её звали Ципра.

Её-то и отлучил-таки безбожник от святого крещения.

- Есть ещё у досточтимого комитата претензии ко мне?

- Да, есть. Вам мало того, что своё ближайшее окружение в язычество совращаете, вы ещё другим, кто благочестивых чувств не скрывают - даже публично их изъявляют, - осмеливаетесь скандальные препятствия чинить в этом их богоугодном усердии.

- Кому же это, например?

- А вот напротив вас усадьба Яноша Непомука Шарвёльди. Очень набожный, праведной жизни человек.

- По-моему, совсем наоборот: кто столько молится, значит, немало нагрешил.

- Ну, это не вам судить. В наш равнодушный век и то уже благо, что человек, чтя религию, не боится это показать, и закон обязан взять его под защиту.

- И каким же образом скандализовал я этого почтенного господина?

- У господина Шарвёльди на фасаде был маслом нарисован святой Непомук, а перед ним, на том же медном листе - сам он, коленопреклонённый.

- Знаю. Видел.

- И у святого Непомука из уст исходило благосклонное речение, писанное сжатым латинским слогом: "Mi fili, ego nunquam deseram".

- Тоже знаю, читал.

- А перед изображением была железная решётка, которая прикрывала нишу от кощунственных рук.

- Что ж, неплохо придумано.

- И вот однажды утром, после ночной грозы, латинская надпись, ко всеобщему удивлению, исчезла, а вместо неё появилась другая: "Отыди от меня, старый лицемер!"

- А я-то тут при чём, если святой переменил к нему отношение.

- Очень даже при том! Привлечённый к ответу живописец, который изготовил картину, сознался в получении от вас (это письменно удостоверено) некоей суммы денег, дабы нанести последнюю надпись масляной краской, а латинскую, поверх неё, - акварельной, с тем чтобы первый же ливень её смыл и муж достойный и благоусердный был прегнусным образом в собственном доме выставлен на посмешище. Можете мне поверить, сударь: закон подобные проделки не оставляет безнаказанными.

- Я вообще верить не имею привычки.

- Однако ж придётся, помимо прочего, поверить, что вы приговариваетесь, во-первых, к штрафу за публичное бесчестие, а во-вторых - к возмещению издержек, кои повлекло снятие, исправление и последующее водворение изображения на место со всем потребным для того ремонтом.

- А где хотя бы адвокат истца, и звания нет никакого адвоката.

- Истец предоставил суду употребить причитающиеся с него издержки на благотворительные цели.

- Ладно. Можете и мои амбары взломать.

- Нет уж, - вставил заседатель. - Из регалий удержим, как поступят, и весь сказ.

- Слушай, братец, - со смехом обратился Топанди к исправнику, - уж ты-то, конечно, веришь во всё, что в Библии написано?

- Я правоверный христианин.

- Ну так позволь на веру твою сослаться. Там в одном месте говорится, что незримая рука начертала в покоях короля-нехристя - Валтасара, что ли, ежели не врут: "мене, текел, фарес". Почему же и эти слова не могла начертать? А смыл ливень эту латынь - так с него и спрашивайте. Не моя вина.

- Всё это весьма веские доводы, вам бы на суде их привести, куда вас вызывали. Могли бы и в септемвриальную курию обратиться с апелляцией; но уж, коли не явились, придётся теперь платиться за свою строптивость.

- Ладно уж. Платиться так платиться. Но славная всё-таки была шутка, а?

- Мы и до остальных ваших "шуток" скоро доберёмся.

- Не исчерпан ещё, значит, список прегрешений?

- Им и конца не будет, если посерьёзней разобраться. Главное обвинение против вас - это поругание святых мест.

- Святых мест? Поругание? Да я сорок лет к колокольне близко не подходил.

- Вы в святой некогда обители пьяные дебоши устраиваете.

- Ах, вон что! Позвольте, однако; не будем смешивать. Святое место святому месту рознь. Вы про красносутанников, про их бывший монастырь? Так монастырь же - не храм. Ещё покойный государь-император, Иосиф, выселил их оттуда, а земли на продажу определил, вместе со всеми постройками. И ко мне с тех торгов сад их попал. Был я там, набивал цену - он и остался за мной. Строения - да, тоже были, но чтобы церковь… не знаю. И как её узнаешь, если к тому времени всё, что можно, оттуда повыносили, мне одни стены достались? И в сервитусе никак не было оговорено, какое употребление сделать из этих зданий. Да и другие вон с ними особо не церемонятся. В Мариаэйхе есть один монастырь, так там владелец нынешний, шваб, к которому эти святые стены перешли, сеносушилку устроил на месте алтаря, а на хорах кукурузу держит. А на Дунае в одном городке сама казна под больницу приспособила быв монастырь.

- Это всё не оправдание. Если крестьянин-шваб там же молитву творит, где и прежде её к господу воссылали, это не кощунство. И казна богоугодное дело совершает, врачуя телесные недуги, где раньше облегчались страдания душевные. Вы же доставшиеся стены рисунками непотребными расписали.

- Позвольте, позвольте. Это всё классика литературная. Иллюстрации к стихотворениям Беранже и Лафонтена "Мой священник", "Ключи рая", "Наплечник", "Каталонские францисканцы" et cetera. Предмет самый невинный.

- Знаю. Сам в подлиннике читал. Так вот, рисунки эти можете в комнате своей развешивать, а со стен - четыре каменщика присланы со мной соскрести их по решению суда.

- Это что же? Икономахия самая настоящая! - вскричал Топанди со смехом, донельзя довольный, что весь комитат перебудоражил своими выходками. - Иконоборцы вы! Покусители!

- И продолжим наши покушения! - подтвердил исправник. - В том месте был ещё склеп. Во что вы склеп превратили?

- Склеп? Как стоял, так и стоит.

- А в нём что?

- Что в склепе бывает: блаженной памяти покойнички в домовинах лубяных почивают, воскресения своего дожидаются.

Исправник помолчал с сомнением на лице, не зная, верить или нет.

- А разве вы не устраиваете там вакханалии с беспутными вашими приятелями?

- Заявляю протест против слова "вакханалии".

- Верно! Не то слово. Посильней надо, побеспощадней заклеймить этот ваш кощунственный крёстный ход, когда, бесстыдно разоблачась, вы с жарким на вертеле и с глумливыми песнопения ми вроде: "Да воскреснет из жареных…" - или: "Бубновая дам возрадуйся…" - шествуете ватагой из усадьбы до монастыря.

- Выходит, власти очень на меня прогневались, коли кощунство усматривают в том, что компания друзей, развеселясь, раздевается в летнюю жару. А что до песен, поименованных вами глумливыми, текст их - самый невинный, хоть сейчас в печать, а мелодия и того благопристойней.

- В том и профанация, что вы на божественные мотивы вульгарные куплеты распеваете. Скажете, не поношение - молитвенно игральные карты восславлять? А зачем в склеп, если у вас весёлое настроение?

- А это, видите ли, на небольшой помин.

- На помин столетних вин! - ввернул заседатель.

- На тот самый, - засмеялся атеист.

- Как? Что? - вспылил исправник, только теперь отгадав смысл затейливого иносказания о лубяных домовинах. - Это, значит, винный погреб у вас?

- Он самый. И лучше погребка у меня не бывало до сих пор.

- А покойники?.. А домовины?..

- Домовины добрые, вместительные, пузатые, по двадцать пять ако каждая. Идёмте, отведаемте: не пожалеете.

Вот когда исправник пришёл уже в настоящую ярость. И ярость придала ему силу поистине львиную, позволив на сей раз самому вырвать руку у самочинствующего наглеца.

- Довольно я с вами миндальничал! Имейте в виду: вы перед лицом закона, и прекратите это панибратство! Подайте ключи от монастыря, я должен прибрать осквернённое место.

- Извольте двери взломать.

- Что же вам, замкá не жалко? - вступился заседатель.

- Ну, ладно. Только обещайте хоть из одной бочки отведать - вот столечко, по напёрсточку, тогда отопру. Потому что я ни одной двери под монастырским титлом не открою, а в честном звании погребка - пожалуйста, да ещё угощу.

Заседатель потянул исправника за полу: дескать, иногда разумней уступить, строгость тоже имеет свои пределы.

- Хорошо, господин заседатель отведает, а я не пью.

Топанди шепнул что-то гайдуку, и тот поспешно удалился.

- Ну, видите, уважаемый, сладились всё-таки в конце концов, теперь ещё только счетец бы, сколько там с меня причитается за то, что монахов обидел?