Йокаи Мор - Когда мы состаримся стр 19.

- Вот, всё подсчитано; судебная процедура - двести форинтов да издержки - три форинта тридцать крейцеров.

(Дело было тридцать лет назад.)

- А дальше?

- Дальше - убытки, причинённые вашей неявкой, и расходы на поездку сюда: услуги, подстава; каменщикам плата проездная и подённая. Итого следует с вас двести сорок три форинта сорок крейцеров.

- Сумма изрядная, ну да как-нибудь наберём. - И Топанди за две ручки вытащил из комода ящик, поднёс его к большому ореховому столу и поставил прямо перед представителями исполнительной власти. - Вот!

Достойные представители, отпрянув было, разразились смехом.

Ящик полон был всяких… и не подберёшь сразу определения всяких, в самом прямом значении слова, бумаг и бумажек. Было там множество старых, выпущенных до девальвации, и позднейших, ещё имевших хождение, ассигнаций: узких, черноватых, рыжеватых; засаленных игральных карт: французских, швейцарских и венгерских, для тарока; кипа театральных и ярмарочных афишек, этих дешёвых плодов площадного остроумия: портняжка верхом на козе чёрт, уволакивающий потаскушку; "диплом" молодожёна-подкаблучника с изображением мужа, стоящего на коленях перед женой, которая колотит его метлой; литографированный портрет длинноусого нюрнбергского бургомистра; груда конвертов; ещё целая пачка денег. И всё это перемешано, перебуровлено до невероятия сообразно тому, когда что нашаривалось, отыскивалось и извлекалось: колода карт или картинка, позабавить собутыльников, или казначейский билет - уплатить какой-нибудь досадный неотложный должок.

Ящик этот служил Топанди сберегательной кассой.

Золотые и серебряные деньги он тратил, бумажные же, если нельзя было не принять, запихивал туда вместе с картами, глупыми картинками, театральными программками, вытаскивая свою умножавшуюся год от года коллекцию на свет божий, лишь когда навязывались какие-нибудь непрошеные гости вроде наших экзекуторов.

- Извольте, сделайте одолжение.

- Что? - вскинулся исправник. - В этой куче копаться, разбираться, где тут деньги, где что?

- Да я и сам-то не очень разбираюсь, какие ещё ходят, какие изъяты из обращения. Ну да правда ваша: моё дело платить, ваше - получать.

И Топанди зачерпнул горсть своих сокровищ; что захватил в кулак, из того и стал выбирать.

- Эта годится, эта не пойдёт. Эта бумажка ещё новая, эта порвана, долой её. А ну, посмотрим, что там на лицевой стороне? Это вот пять форинтов, это десять. Это трефовый валет.

Не обошлось без небольшого препирательства: ответчик хотел было и этикетку от шампанского заместо десяти форинтов подложить в общую кучу.

Чиновники воспротивились.

- Как? Это вам не деньги? По-моему, самые настоящие деньги. Видите: десять. Французский банковый билет. Вот и подпись: Клико. Берите, берите.

Потом принялся объяснять какую-то карикатуру, прикидывая, за сколько она пойдёт: ему, мол, немалых денег стоила.

Пришлось заседателю опять вмешаться, иначе "взыскание" затянулось бы до завтрашнего вечера. Уверенной рукой знатока Буцкаи мало-помалу выудил из ящика все двести сорок три форинта.

- Воды нельзя ли, руки помыть, - попросил он, испытывая от той работы такое чувство, будто сорную пшеницу перебирал.

- Ха-ха, в точности Понтий Пилат! - с издёвкой воскликнул Топанди. Будет, всё будет сейчас. С официальной стороной покончено, больше мы уже не incattus и не legale testimonium, а хозяин и гости.

- Боже упаси! - пятясь к дверям, запротестовал исправник. - Мы тут не в гостях. Не намерены долее обременять вас своим присутствием.

Обременять? - рассмеялся получивший отпущение. - Так вы думаете, это бремя для меня? Наоборот, наслаждение - и самое утончённое! Комитатскую управу эдак разозлить! За это и тысячи форинтов не жалко. Экзекуция! Стража вооружённая! Рисунки крамольные, подлежащие изничтожению! Еретические песни! Вот это штука. Год целый будет чему потешаться. И ещё потешней фортель выкину, вот увидите, любезные, - такое удумаю, что батальон солдат за мной пришлют, в железах к комитатской ратуше доставят, за решётку упрячут тюремную! Ха-ха-ха! Провалиться мне на этом месте, если не удумаю! Пускай на годок-другой в кутузку посадят. Под стражей буду в ратушу ходить, дрова пилить во дворе, сапоги ваксить вице-губернатору! Вот мысль! И помирать не надо.

Тем временем явился гайдук, посланный за водой, а из противоположной двери - другой, возгласив со всем возможным радушием:

- Госпожа просит пожаловать к столу, перекусить.

Исправник с недоумением поглядел на заседателя, но тот, пряча улыбку, отворотился руки помыть.

- Как, вы женаты? - осведомился он тогда у Топанди.

- О нет. Не жена это, - ответствовал тот. - Сестра.

- Но мы уже званы к соседу вашему на обед.

- К Шарвёльди? Это не беда. Идучи к нему обедать, не мешает вперёд у меня позавтракать. Вдобавок ваше обещание отведать вина. Для меня это conditio sine qua non; обещанное должно быть выполнено. И потом, долг вежливости: разве может человек воспитанный даме отказать?

Последний довод оказался решающим. Даме нельзя не покориться, даже если располагаешь вооружённой силой. Такое настояние обязывает уступить.

И господин исправник стерпел третье посягательство на свою особу, позволив увлечь себя под руку в столовую.

Топанди громогласно отдал гайдукам приказание позаботиться о каменщиках и стражниках, накормить-напоить их честь по чести.

- Нет, позвольте, - предупредил он возражения исправника, - Вы своё дело сделали, а этим славным ребятам ещё стены обскребать; все в краске, извёстке будут, сами подумайте. И стражам общественного порядка тоже незачем по моей милости страдать. Но вот и сестра.

В дверях напротив как раз показалась помянутая госпожа.

Ей нельзя было дать больше пятнадцати лет. На молодой хозяйке дома было опрятное белое платье, по тогдашней моде - до пят и с кружевной отделкой понизу; талия перехвачена широкой розовой лентой. Лицо смугловато-бледное, но тем ярче - пухлые алые губы, обнажающие во время разговора ослепительные зубки: как жемчужная брошь на красном бархате. Густые брови почти смыкались на переносице, а живые чёрные глаза так и посверкивали из-под длинных ресниц: ни дать ни взять - тлеющие уголья, которые опалят вдруг нежданным огнём.

Исправника несколько удивило, что у Топанди такая юная сестра.

- Мои дорогие гости! - объявил тот, представляя слуг закона сестре.

- А, знаю! - защебетала она весело. - Вы со взысканием к его милости. И правильно, поделом ему. Вы ещё и не знаете, какие он тут бесчинства творит! Знали бы - давно приказали бы ему голову срубить.

Столь непринуждённое суждение о старшем брате в ещё большее удивление повергло исправника, однако же он занял назначенное ему место возле хозяйки.

Стол был уставлен мясом и вином.

Хозяйка занимала исправника беседой, подкладывая ему куски повкуснее. Хозяин же с заседателем молча потягивали вино: того угощать не требовалось.

- Этому человеку особое помещение в аду отведут, когда он туда попадёт, - говорила гостю юная хозяйка дома. - Заслужил, можете мне поверить. Сил моих больше нет его исправлять.

- И давно вы изволите в этом доме находиться? - полюбопытствовал тот.

- О, лет десять уже.

"Сколько же ей тогда может быть?" - размышлял гость, не находя удовлетворительного ответа.

- Ведь что он только делает, вы только подумайте! Недавно статую одного святого в виноградник поставил вместо пугала - и шляпу на него дырявую надел.

Исправник повернулся к виновнику происшествия, укоризненно качая головой. Опять добром не кончится, если узнает комитат.

- Молчи, сестричка, коли ничего не понимаешь. Это статуе Пилата со старой голгофы здесь оставалась, - объяснил Топанди.

- Ну и что же, всё равно ведь святой! - возразила обладательница жгучих очей.

Исправник даже с места привскочил. Что за странное воспитание: не знать даже, кто такой Пилат.

Топанди же разразился безудержным хохотом. Потом, как бы желая рассудительным словом сгладить нанесённую этим неистовым смехом обиду, сказал смиренно:

- И будь ты даже права, разве не благоугодное дело - предоставить новую должность этому достойному мужу, смещённому со старой, и шляпой прикрыть от непогоды его обнажённую главу? И не пичкай ты господина исправника разными криминальными историями, угости лучше вот этой косулятиной, раз уж сам не решается взять.

Хозяйка так и сделала.

Пришлось господину исправнику подчиниться: во-первых, красивая женщина угощает, а во-вторых, всё и правда было удивительно вкусно. И от вина не удавалось уклониться: она сама подливала, сама чокалась, подавая пример - и единым духом опрокидывая искромётную влагу, точно воду. А вúна и в самом деле отличались отменным букетом и - крепостью. Но трудно было не поддаться чарам прекрасных глаз.

Запретный плод сладок. И господин исправник стократ в этом убедился, если за таковой плод почесть завтрак, который поглощаешь у безбожника, отбивая аппетит, потребный для обеда у богопослушного христианина.