Журнал амбулаторного приема лежал на столе у окна. Рядом - ручка, чернильница. Дохтуров присел и принялся писать.
"Больная…"
Тут же пришлось прерваться.
- Женя, как ее по имени-отчеству?
- Семичева Мария Митрофановна. Тридцати девяти лет.
- Ага. Ну конечно!
Он продолжил:
"Больная Семичева М. М., 1873 г. р. Объективно: острая боль за грудиной, похолодание конечност., кож. покровы синюшн., астм. удушье.
Д-з: приступ гр. жабы.
Состояние ср. тяж.
Показано: тепло на ноги, в обл. сердца.
Rp.: Camf. п/к, Digitalis 0,025 %, 1.0 в/в.
Morfini hydrochlorici…"
В этот момент больная, лежавшая на высоко взбитой подушке, вдруг тяжело села. Утробно сказала:
- Ха-га…
Ручка с новеньким стальным пером выпала из пальцев Павла Романовича и полетела на пол. Дохтуров подхватился и хищно метнулся к кушетке. Он успел в самый раз: Семичева повернулась к нему, скорчилась, и тут же ее вырвало ему под ноги. Потом женщина упала навзничь, тело ее выгнулось дугой, и прокатилась по нему первая волна судороги.
Павел Романович ухватил ее за запястье: пульс угасал, тянулся все медленнее, в нитку. Приподнял веко и увидел белок закатившегося наверх глаза.
- Женя! Еще камфару, быстрее!
Ему казалось - у него что-то со зрением: медицинская сестра двигалась неторопливо, словно во сне. Она выглядела очень спокойной, будто наблюдала сложный случай в учебной аудитории.
Несчастная супруга городового что-то забормотала, совершенно неразборчиво. Прокатилась еще одна судорога, слабее. Голова Марии Митрофановны мотнулась на подушке, нижняя челюсть задрожала, будто больная собиралась зевнуть.
Пульс под пальцами Дохтурова вдруг оборвался. Слабые, медленные толчки сменились едва ощутимым трепетанием. Павел Романович похолодел. Спина и затылок вмиг сделались мокрыми. Он-то знал, что означает это трепетание: сердечный ритм сорвался, желудочки и предсердия едва вибрируют. Фибрилляция.
Потом и она исчезла. Жена городового Семичева перестала дышать.
Придвинулась Женя с наполненным шприцем.
- Не надо, - сказал Дохтуров.
Женя глянула без испуга, непонимающе. Более того, на губах у нее блуждала улыбка, точно сестра вспомнила нечто приятное.
- Отчего не надо?
- Поздно.
Не слушая, она прищипнула кожу на обнаженном плече покойницы и воткнула иглу. Медленно погнала поршнем желтое масло.
- Прекрати!
Павел Романович взял ее за руку. Женя вырвалась с неожиданной силой. У нее были огромные, во всю радужную, зрачки. Попыталась оттолкнуть Дохтурова.
И тут жутковатое подозрение закралось ему в душу.
- Ты впрыснула ей дигиталис?
Женя сказала сквозь зубы:
- Да. Конечно. Пусти!
- Приготовляла разведенный раствор? - Он с ужасом ждал ответ.
- Зачем?
- Затем, что я велел! - закричал Павел Романович.
- Ты ничего мне не говорил. - Женя покачала головой. Она была удивительно, невозможно спокойна. - Это обморок. Я все сейчас сделаю. Не мешай.
Она вновь склонилась над трупом. Дохтуров схватил ее за плечи, стиснул и повлек прочь. Сестра рванулась бешено - и освободилась. Он не ожидал такой силы, разжал руки. Женя отлетела назад и упала спиной на тумбочку возле кушетки. Со звоном покатился на пол серебряный поднос с пустыми ампулами и склянкой.
Павел Романович наклонился и поднял ее - склянка была с неразведенным раствором дигиталиса.
Он шагнул к медицинской сестре, которая только сейчас поднялась на ноги, развернул к себе и рванул за рукав халата. Раздался треск, рукав отскочил, повиснув на нитке. На плече у Жени была красная точка от недавней инъекции.
"Себе вколола морфий, себе! Вот дрянь! Неврастеничка! Не вынесла, извольте видеть, душевных переживаний. Морфий! Оттого и невозмутимость. Она в наркотической эйфории…"
Тут отворилась дверь смотровой, и в неширокую щель просунулось лицо городового. Он посмотрел на растрепанного доктора, на его изгаженные брюки, на медицинскую сестру в разорванном халате. Глаза у стражника округлились.
А потом он взглянул на кушетку.
- Вашродь… господин доктор… что ж это?..
- У ней обморок! - крикнула Женя.
- Обморок?.. - Городовой шагнул в смотровую. - Марья! Машенька!..
Голос у него оборвался. Он повернулся, посмотрел недоуменно, непонимающе. Потом кровь отхлынула у него от лица.
Следом сунулся один из приказчиков. Павел Романович бессильно наблюдал, как тот подходит к кушетке, склоняется над покойницей.
- Так ведь померла… - пролепетал приказчик. Он быстро перекрестился. - Упокой ее душу… Тут прямо и померла! У дохтора в лазарете!
- По-мер-ла?.. - очень тихо переспросил Семичев.
И вдруг взревел:
- Как же так?! Что вы с ней сотворили, ироды?!
Павел Романович побледнел. Он ничего не ответил - да и нет слов, что помогут в такую минуту.
Лицо Семичева сделалось вдруг пугающего свекольного цвета. Городовой схватился за ворот шинели, рванул. Отлетел вырванный с мясом крючок. Глаза у Семичева выпучились, он силился что-то сказать, но из горла слышался только нечеловеческий, гортанный клекот.
В приоткрытую дверь сунулся второй приказчик. Но ни тот, ни другой никак не смогли помешать тому, что случилось далее.
Семичев по-бычьи помотал головой и вдруг схватился за рукоять своей шашки. Одним махом вырвал из ножен. Клинок со свистом описал в воздухе стремительный полукруг.
Женя взвизгнула и швырнула в городового пустой шприц, который все еще держала в руке.
Городовой рубанул наотмашь, и Павел Романович ощутил - будто ледяным ветром обдало макушку. Невольно он наклонился и схватился рукою за голову. И оттого не видел, как снова взметнулась шашка.
А потом вдруг оказалось, что он лежит навзничь и смотрит на потолок. С потолком было неладно: из белого он быстро становился розовым, а после и вовсе алым. Комнату наполнили звуки, природу которых он не мог понять. Но звуки те были весьма неприятны.
- Словно кабан тонет в трясине, - подумал Дохтуров.
И тут вдруг потолок завертелся в глазах, а после стало темно.
Глава пятая
РЕЧНАЯ ПРОГУЛКА
- А дальше было просто, - сказал Павел Романович. - Суд, лишение диплома. И высылка.
- Куда же, позвольте спросить? - поинтересовался Сопов. Он приподнялся на локте и посмотрел на бывшего доктора. Изучающее посмотрел, с интересом.
- В Иркутск. Там снимал квартиру. Тетушка не оставила в бедствии, да и у меня имелись кое-какие средства. Выписывал поначалу "Медицинский вестник", после забросил. Действительность оказалась куда интересней. Приобрел опыт, который в Петербурге и за двадцать лет бы не стяжал.
- Позвольте, - проговорил Сопов, - насчет опыта спору нет… на своей природе, так сказать, оценил… но вам ведь запрещено было практиковать, не так ли?
- Запрещено. А что прикажете делать, когда земских врачей не хватает? Сперва приглашали для консультаций. А там…
- Небось и абортами промышляли? - Сопов натужно откашлялся. - Это уж как водится… Прибыльное дело.
Павел Романович коротко глянул на купца, но ничего не ответил.
- Очень трогательно, - сказал Агранцев, - только не проясняет нашего дела. Может, вы, доктор, еще кого невзначай уморили - уже на новом месте?
- Это верно, - проговорил Павел Романович, - это вы, ротмистр, в самую точку попали. Случалось. Соревноваться с вами не берусь, так как ваши подвиги на японской войне мне неведомы. Однако с охотниками-чалдонами дважды зимовать приходилось. От них научился стрелять. Не скажу, чтоб белке в глаз, но со ста саженей в лоб кладу волку без промаху.
- Револьвер?
- Карабин. А из револьвера упражнялся по крысам, на засеках перед зимовьем. Тут уж за мной мало кто мог угнаться. Прошу прощения за нескромность.
- Откуда ж у тамошних аборигенов револьверы взялись?
- Вот это как раз не диво, - неожиданно вмешался Сопов. - С германского фронта людишки побежали - много чего с собой принесли.
- К черту, - сказал Агранцев. - Мне до этого дела нет. Вы лучше скажите, что с вашей сестричкой-медичкой сталось?
- А ничего, - ответил Дохтуров. - У ней, оказалось, ребенок имелся. С матерью ее проживал. На тот момент как раз четыре года исполнилось. Суд приговор и смягчил. Штраф наложили - да только какой с нее штраф? Я о ней больше не слышал. Помнится, рассказывал кто-то, будто в Красный Крест поступила. Корпию щипала, под патронажем Ее Императорского Высочества.
Сопов пожевал губами.
- Кажется, снимаемся, - сказал он. - Слышите, вода заурчала?
"Самсон" в самом деле отваливал от причала. Между правым его бортом и причальной стенкой ширилась полоса темной стальной воды, на которой беззаботно качались бумажные оборванные цветы, надкушенные баранки и прочая мелочь. С берега отчаянно замахали шляпами.
Но обитателей каюты "16-бис" никто не провожал.
- Все вздор. - Агранцев подошел к окну каюты и с треском бросил вниз деревянную шторку, скрывая от глаз отплывающих пирс. - Ваша институтка меня не волнует. А что скажете насчет городового, который оставил вам на макушке столь памятную отметину?
- Лишился рассудка от горя, - сказал Павел Романович. - На суде двое стражников его еле держали. Все кричал, что для такого лекаря, как я, и вечной каторги мало… Смерти моей хотел.
- Надо думать… - молвил Сопов.
- Я за все ответил. Сполна, - сказал Дохтуров. - И сам себя осудил.