- Однако вы все-таки живы, - отозвался Клавдий Симеонович. - В отличие от жены несчастного городового. Думаю, у него на сей счет может быть свое, особое мнение.
- Именно, - донесся дребезжащий говорок Ртищева. - Благородный человек так бы и поступил… Если он человек чести…
- Бросьте! - сказал ротмистр. - Месть - это, безусловно, мотив, но всему есть предел. Но главное не в этом. Городовой знает эскулапа в лицо. И потому не стал бы умерщвлять всех без разбора. Словом, все вздор… А вот интересно - каков тут ресторан?
- Ресторан, я слышал, неплох, - сказал Сопов.
- Вам лучше о нем позабыть, - вмешался Павел Романович. - На три дня минимум. Это я как врач говорю.
- Ох-хо-хо! Грехи наши тяжкие… Однако ж и впрямь воздержусь. Кстати, господа, если у кого есть желание - можно вызвать стюарда. Кнопкой. Вон там, у двери. Все выполнит в лучшем виде. - Сопов снова достал портсигар и принялся выколачивать о ноготь мундштук папиросы.
Агранцев немедленно устроил проверку.
Через пару минут впрямь раздался стук в дверь и явился стюард. А спустя еще четверть часа он доставил заказ. Дохтуров с ротмистром сели закусывать. Сопов поглядывал с завистью, генерал - безучастно.
- Я вот что скажу, - сказал Сопов и, кряхтя, сел на своей койке. - Был у меня случай. В соседней лавке приказчик, этакий хлыщ с усами а-ля венгерский гусар, соблазнил хозяйскую дочь. И увез куда-то в Херсонскую губернию. Где, как полагается, и бросил после сладкого месяца. Девица, само собой…
- Руки на себя наложила?.. - вмешался Ртищев.
- Да оставьте вы свои сказки, ваше превосходительство! Вернулась домой, цела-целехонька. Только не сразу. Похудела, подурнела - а в подоле, вместе с семечной лузгой, ребятенок барахтается. Так тот лавочник дело продал, семью отдал на общественное призрение, а сам на юг подался. И нашел приказчика, будьте уверены. Тот к тому времени шинок открыл, торговал в свое удовольствие. Вот в шинке-то его и зарезали. И так чисто - никто ничего не видел, хотя день был скоромный, и толклось там изрядно народу.
- Думаю, помог кто-то, - сказал Павел Романович.
- А хоть бы и так? Что это меняет?
- Я хочу сказать - кто-то помог ему найти этого приказчика, - пояснил Дохтуров. - Херсонская губерния велика, без особенных навыков человека не сыщешь.
Сопов засмеялся.
- Ну, это уж мне неведомо…
"Как знать? - подумал Павел Романович. - Как знать…"
Разговор сам собой затих. Ротмистр тоже прилег, и бодрствовать, похоже, остался только Дохтуров. Он поглядывал на берега Сунгари, проплывавшие мимо в полуденной дымке.
С какой-то поры возникло у него чувство, что купец Сопов - вовсе и не купец. Или не только купец. Откуда такое ощущение взялось - сказать трудно. Однако, чем дальше, тем сильнее оно становилось.
Может, дело в том заключалось, что Клавдий Симеонович выказывал осведомленность в делах, которые простого купчину и касаться-то не должны? Или в манере держаться на мгновение проскакивало нечто жесткое и циничное, свойственное людям совсем иного рода занятий?
Возможно. Но скорее это чувство возникло после борьбы, которую Павлу Романовичу пришлось вести за жизнь господина Сопова. Во врачебной работе такое случается, и нет этому рационального объяснения: когда пациент находится на самом краю, вдруг происходит нечто - и душа его на миг внезапно приоткрывается; словно тонкий луч мелькнет из-за плотно задернутых штор.
Незаметно прошло около трех часов.
А потом размышления Павла Романовича внезапно прервались: "Самсон" разразился долгим гудком. И еще раз, длинно. Послышались раздраженные голоса.
Агранцев соскочил с койки, поднял вверх деревянные жалюзи. Выглянул.
- Что там? - спросил Сопов.
- Не знаю. Отсюда не видно.
Ротмистр повернулся к Дохтурову.
- А не выйти ли нам на палубу? Так сказать, на рекогносцировку?
- Пойдемте.
Сопов принялся нашаривать сапог босою ногой.
- Господа, я с вами.
- Нет уж, - заявил Агранцев. - Лазаретные обитатели остаются в каюте. Мы с доктором вдвоем прогуляемся.
Клавдий Симеонович глянул на ротмистра неодобрительно, однако спорить не стал. Улегся на спину и принялся разглядывать потолок.
Публики на палубе было немного. А те, кто предпочел буфету и штоссу в салоне послеобеденный променад, с любопытством разглядывали что-то, находившееся впереди по курсу "Самсона". Небольшие стайки пассажиров, точно пух на воде, перетекали вдоль палубы к носу. Было три часа пополудни, солнце стояло высоко, но жара, благодаря реке, не донимала. Кавалеры острили, дамы благосклонно смеялись.
Встречным курсом деловито пробежал мимо таксовой пароходик.
- Как считаете, доктор, - спросил неторопливо вышагивавший ротмистр, - по чью все-таки душу стараются?
- Вы о "Метрополе"?
- Да. И об остальном тоже.
- Думаю, за мной охотятся, - сказал Дохтуров.
- Вот как? Городовой?.. Неужто в эту чушь верите?
- Не верю. Городовой ни при чем. Давно это было и к нашим событиям касательства не имеет.
Тут Павел Романович замолчал, повернулся к перилам и принялся разглядывать берег. Сунгари здесь изгибалась широкою лентой, уклоняясь направо, к востоку. Справа по течению образовался обширный плес, за которым сплошной синей стеной высился бор.
- Изволите интересничать? - спросил Агранцев.
Павел Романович вздохнул и ответил:
- Все дело в моих записях.
Ротмистр выжидающе посмотрел на него.
- Я, знаете, в ссылке принялся за китайскую медицину. Вел наблюдения. Кое-что фиксировал в дневниках. Довелось узнать рецепты лекарств, по своей действенности совершенно невероятных. Если б сам не видел - не поверил бы никогда. Будьте уверены: в наших университетах такому не учат. Это больше похоже на чудо, хотя на самом деле ничего фантастичного нет.
- А что есть?
- Лишь опыт трех тысячелетий.
Ротмистр достал портсигар и неторопливо закурил.
- Хотите сказать, что в записях было нечто запретное?
- Не совсем так. Но, может, они именно так полагают.
- Кто это - они?
Дохтуров глянул в глаза ротмистру. Притворяется или впрямь любопытно?
- Ладно, слушайте. Два года назад случилась одна историйка. Мне ведь официально практиковать запрещается, так что поначалу свободного времени имелось сверх всякой надобности. Как-то утром, часу в восьмом (я еще спал), слышу: Аякс мой тявкает. Хороший был пес, чистокровная лайка. По пустякам голос не подавал. Уже понимаю, что придется вставать. А тут и кухарка будит. Говорит, до вас, барин, ночью приехали. Из Березовки. Спрашиваю - кто? Она отвечает: баба. И, де, сын у нее помирает. Совсем, говорит, извелась, просто сил нет смотреть. Интересуюсь, почему ко мне, не в больницу. А это уж, отвечает кухарка, вы у нее сами спросите. И - молчит. Обычно болтливая, а тут слова не вытянешь. Ну да мне пояснений не требовалось. И так уже понял, в чем дело. Березовка - хлыстовское село. Слышали, может?
- Доводилось, - ответил Агранцев.
- Ну, тогда, должно быть, помните, что брак церковный они отвергают, а живут в свальном грехе. И на своих молебнах-радениях истязают друг дружку кнутами. Так сказать, плоть усмиряют. Сами понимаете, люди не из приятных. Ну, хлысты они там иль нет, а молодых мужиков войной из деревни повымело. Остались деды, из самых истовых. Такие, что доктора и на порог не пустят. В больнице об этом, разумеется, знают и потому не поедут, чтоб там ни стряслось. И не по черствости сердца, а потому как - бессмысленно. Целым оттуда вернуться, и то хорошо. А то были случаи… Впрочем, неважно.
Словом, ехать нельзя, а мне и подавно. Случись что - верная каторга вместо ссылки.
Одеваюсь, выхожу на кухню. Там замотанная в платок баба, по зимнему времени одетая, словно куль, в мужском армяке. Возраст не разглядеть. Меня увидела - и повалилась в ноги. Воет, слов не разобрать. Едва успокоил. Выяснил: мальчику у нее седьмой год. На Николу-зимнего ходила она с ним на речку, белье полоскать. Он поскользнулся - и в прорубь. Едва вытащила… И вот третий день в лихорадке.
Не могу, отвечаю, к тебе ехать. Почему - сама знаешь. А баба: "Не пужайся, дохтур, так проведу, никто и не сведает. Только сыночка спаси. Ему в горло жабу надуло".
Ну да, жабу…
Ну, поехали. Верст тридцать от Иркутска. Баба на козлах за кучера. Я в санях лежу, укрылся медвежьей полостью. Под вечер прибыли - смеркалось уже. Село большое, домов тридцать. Баба правит в сторону, к опушке. Там, на выселках, небольшая изба. Захожу. Жарко натоплено, душно. На лавке под образами ребенок. Весь горит, в беспамятстве. Дыхание - будто кисель хлюпает. Меня не замечает. Осматриваю; впрочем, тут диагноз и студент-первокурсник поставил бы в первую же минуту. Двусторонняя пневмония, осложненная крупом. Прогноз самый неблагоприятный. Иными словами, помрет мальчишка этой же ночью. И сделать ничего нельзя.
Посмотрел я на бабу, она - на меня. И без слов все поняла. Кинулась от лавки к столу. Поворачивается - а в руке нож. Ну, думаю, будет дело. Не в себе селянка. И точно, не в себе. Скидывает армяк, платок разматывает. И - ножом себе в грудь. Я, как чувствовал, в последний миг удержал.
Она кричит: жить не буду, ни отца, ни матери, мужа прошлой зимой германец убил. Только и есть, что сын. Вижу - так и есть, верно руки наложит. И еще: когда она верхнюю одежду скинула, оказалось - молодая совсем. Темноволосая, щеки пылают, а глаза… В другое бы время от ухаживателей отбою не было.