Впрочем, однажды городовой заявился по казенной надобности. Пришел не один - за плечом маячила, комкая в руках платок, простоволосая молодая особа, лет шестнадцати.
Выяснилось, городовой задержал ее в трактире на Дивенской. И, прежде чем отвести в участок, просил Павла Романовича приватным порядком освидетельствовать "медамочку" - на предмет непорочности.
- Ваше благородие, - говорил он, оттирая спиной безутешно рыдавшую девушку, - ей ведь по всему желтый билет выпишут. Непременно. А вы дайте бумажечку - что так, дескать, и так, все в порядке. Дура она, по молодости. Не пропащая, нет. Я эту породу знаю. Отошлю в деревню, отец с матерью, поди, уж не чают живой увидеть. А тут - такая им радость!.. Что, ваше благородие, дадите бумажку-то?
Дохтуров, смущаясь, объяснил, что подобного рода освидетельствования - дело исключительно врачебно-полицейского комитета, и никакая "бумажечка" от частнопрактикующего доктора властями в расчет не принимается. Но городовой объяснений не понял. Или не захотел. Крякнул только и ушел, глянув напоследок осуждающе и недобро.
С чем же теперь он пожаловал?
- Господи-и! - снова воскликнул городовой, покачнувшись.
Дохтуров насторожился - уж не пьян ли? И вдруг вспомнил, как зовут полицейского: Семичев Степан Фомич, первая Рождественская часть.
- Доктор! На вас вся надежа! - Городовой повалился на колени.
Павел Романович потянул носом - нет, не пахнет. Трезвый.
Семичев завыл, не вставая:
- Супруга моя, Марья Митрофановна, кончается! Посинела, дышать не может. Думал, не донесем…
Только теперь Павел Романович разглядел тени на лестнице.
- Ведите!
Двое мужчин, по виду - приказчиков, внесли под руки женщину, показавшуюся Павлу Романовичу старухой. Ноги в дешевых ботиках на шнуровке волочились носками по вощеному паркету прихожей. Лишь когда сняли платок, Павел Романович увидел, что женщина далеко не стара.
- В смотровую, - приказал он. - Идите за мной.
Больную повлекли в комнату напротив.
- Сапоги бы снять не мешало! - громко сказала Женя, вывертываясь из кухни.
Приказчики замерли в растерянности, один неловко сдернул картуз.
- Ничего-ничего, - проговорил Дохтуров. - Сапоги - пустое. Несите скорее.
Женя пожала плечами.
- Ничего не пожалею… - говорил городовой, пытаясь поспешать следом, не вставая с колен. - Все что есть… Только спасите! Пятеро детишек! Куда ж я вдовцом-то? За ней только следом и остается…
- Чтоб всех пятерых - круглыми сиротами? - быстро спросил Павел Романович. - А ну, вставайте, вставайте. И марш отсюда! Нечего тут делать.
Городовой тяжело поднялся, опираясь на шашку. Был он усатым и краснолицым, лет сорока пяти, с тяжелым дыханием. Сказал испуганно:
- Нет уж, вашбродь, я тут, в прихожей, в уголочке устроюсь… Никому не помешаю, только не гоните… Христом Богом!.. - Он истово перекрестился.
Павел Романович только рукой махнул.
…Она лежала в смотровой на черной коже кушетки. Бледное, с синевою лицо заострилось, на висках - капли холодного пота. Рот приоткрыт, дышит с трудом. В груди - словно детская свистулька упрятана.
Добровольные помощники городового топтались возле двери. Павел Романович немедленно их выставил. Придвинул стул и сел рядом.
- Давно это с вами? - спросил он, накладывая пальцы на запястье больной. Отметил: рука - ледяная.
Женщина попыталась сказать, не смогла. Только кивнула.
- Полчаса? Час?
Она произнесла, наконец, с трудом:
- Не помню… Час… Больше…
- В первый раз?
- Нет… Давно уже маюсь… Грудь сдавило, жжет изнутри… Затылок ломит, плечо не чувствую…
- Женя! - позвал Павел Романович.
Никакого ответа.
Ушла? Хм. Пусть. Он и сам справится.
С диагнозом, пожалуй, нет затруднений. Таких случаев за два года уже насмотрелся. Грудная жаба - вот это что. Приступ сильнейший; одно хорошо - не первый. Первый, тот как раз нередко больного уносит. Но все равно, скверное дело. Спазм коронарных артерий, и сердечная мышца не получает должного количества крови. С чего приключилось? Психическая травма? Усталость? Возможно. Ладно, причину потом разъяснить, а сейчас первым делом - высокую подушку под голову и грелку. На сердце, немедленно, и к ногам. К ногам надо погорячее.
Потом камфару и дигиталис.
Павел Романович выглянул в прихожую, крикнул:
- На кухню кто-то пройдите! Там самовар, должно быть, еще не остыл. Сюда его.
Из кухни обратно выскользнула Женя. Губы поджаты, глаза сухие. На щеках - два маленьких алых пятна. Смотрит в сторону.
- Не нужно. Ну их. Я сама.
Павел Романович коротко на нее глянул и вернулся к больной.
Та теперь задыхалась еще пуще. Рот раскрыт, язык мечется по пересохшим губам. Глаза - огромные, дикие, в зрачках страх прыгает.
- Худо мне… Ох, худо… Сейчас отойду, верно…
- Глупости! Молчите. Вам нельзя говорить.
Дохтуров расшнуровал высокие ботики, снял один за другим. Занялся блузкой. На ней был длиннейший ряд крохотных пуговок - штук сто, не меньше. (Ох, эти женские блузки - наказание Господне!) Павел Романович, чертыхаясь, принялся их расстегивать.
Вернулась Женя, в руках - три грелки. Пристроила две к ногам больной, третью держала на весу, за тесемку - горячая.
Хорошая сестра, подумал Дохтуров мельком. Толковая. Жалко терять. Может, еще образумится?
Женя недолго понаблюдала за его манипуляциями.
- Что вы делаете? - спросила негромко.
- Грелку на сердце, - сказал он, не оборачиваясь.
- Пусти… Позвольте, Павел Романович!
Дохтуров посторонился. Медицинская сестра положила грелку на край кушетки, склонилась над больной и одним движением разорвала на ее груди блузку.
- Так, теперь сюда. Все верно?
Дохтуров кивнул.
- Приготовь три шприца, - сказал он. - Впрыснуть камфару и дигиталис. Камфару - подкожно, дигиталис - внутривенно. Два сантиграмма разведешь в ноль-ноль двадцать пять. Введешь очень медленно.
- А третий?
- Morfini hydrochlorici.
Смотровая комната выглядела внушительно. В центре - хирургический стол под колпаком металлическим бестеневой лампы, вдоль стен выстроились высокие стеклянные шкафчики. Слева - препараты. Справа - хирургические инструменты и шприцы для инъекций в стерильных никелированных биксах. Еще один шкафчик стоял в простенке. Он единственный запирался на ключ, который Павел Романович всегда держал при себе. Здесь хранились ядовитые и сильнодействующие препараты.
А также и морфий.
Спасти от грабителей стеклянный шкафчик, конечно, не мог. Да этого и не требовалось: он стоял закрытым в силу иных причин. Дело в том, что Дохтуров дважды в неделю вел бесплатную практику для неимущих, и потому в прихожей порой толпился очень разный народ. Уследить за всеми сложно. А Павлу Романовичу не хотелось неприятных открытий.
Он достал ампулу с морфием, повернул ключ.
Женя подошла, остановилась за спиной.
- Все готово.
- Хорошо, - сказал он, поворачиваясь, - я пока посмотрю, как там наш полицейский стражник.
- Постой, - сказала Женя. - Вот что… Ты меня не гони от себя, Павел Романович, - вдруг жарко зашептала она. - Знаю, что собрался. Но не гони. Ведь только я тебе настоящей женой буду. Да и так почитай что жена, только невенчанная. А с княжной хлебнешь шилом патоки… Что тебе в ней? Телом мы все на один манер обустроены. А со мною сладко… Так уж ни с кем не будет, я знаю…
- Не время, - сказал Павел Романович, - после поговорим.
На миг он пожалел, что не успел отправить ее с квартиры.
- Вот морфий, - добавил, - не забудь.
Женя взяла из его руки ампулу, сломала. Вышло неудачно - капелька крови покатилась с большого пальца. Губы у нее дрожали.
Павел Романович подошел к больной. Пульс был нехорошим, частил.
- Быстрее коли!
Он вышел в прихожую. Семичев встрепенулся, уставился с мольбой.
- Все хорошо будет, - сказал Дохтуров, направляясь к себе в кабинет.
"С чего же приступ? - подумал он. - Может, бьет ее этот стражник? Да нет, глупости, не похоже. Надо с ним потом непременно поговорить. А жена у него - сильная. Ни слезинки, хотя и напугалась. Да, верно, не за себя напугалась - пятеро по лавкам. Как зовут-то ее? Не запомнил. Вот неудобно! Хорош доктор, нечего сказать. В одно ухо влетело, в другое вылетело. И отчего ж у меня такая скверная память на имена? Ладно, как бы там ни было, отпускать ее домой сегодня нельзя. Мало ли что. Поспит в смотровой".
Он полистал рецептурный справочник. Пожалуй, надобно еще атропин впрыснуть. Павел Романович поднялся и пошел обратно; в коридоре увидел, что городовой на коленях что-то шепчет беззвучно и поминутно осеняет себя крестом.
- Вы, Степан Фомич, домой ступайте, - сказал Дохтуров, подходя ближе. - Вашей жене нельзя до утра с постели вставать.
Городовой посмотрел испуганно. Оглянулся на приказчиков, молча переминавшихся у двери с ноги на ногу, словно ища поддержки.
- Ну, нельзя так нельзя, - глухо сказал он, - а домой я пока не пойду. Не взыщите. Все равно не усижу.
- Как знаете. Но своих людей все-таки отпустите.
Прикрыв дверь смотровой, Павел Романович подошел к черной кушетке. Больная лежала, прикрыв глаза. Спит?
Женя стояла возле одного из стеклянных шкафчиков, укладывая использованные шприцы. Один рукав ее халата отчего-то казался длиннее другого. Услышав шаги, она нервно оглянулась. Павел Романович встретился с ней взглядом и поразился вдруг выражению огромных и темных глаз.