Елена Вахненко - Продать душу стр 9.

Я с отвращением взглянул на свое окрасившееся в светло-пурпурный оттенок вино.

– Давайте, – моментально согласился граф.

Мы чокнулись, Макмандр выпил свою порцию чуть ли не залпом, Белла помедлила долю мгновения и все-таки сделала глоток… Кровь стучала у меня в висках, я тупо смотрел на свой бокал и не в силах был шевельнуться.

– Ну же, Стас, так не играют! – упрекнул меня Дон. Я метнул в его сторону злобный взгляд и сердито отпил из фужера. Горячий, буквально раскаленный напиток обжег язык и десна, я на миг зажмурился, уверенный, что из ушей вот-вот пойдем дым. Как ни странно, жаркая волна привела меня в чувство, я расслабился и уже без страха допил вино. Может быть, помимо яда это пойло содержало какое-то подобие наркотика?

"Сколько мне осталось жить? – рассеянно подумал я. – Несколько часов… Что я скажу на том свете? Чем буду оправдываться? Глупо жил, еще глупее умер… ничего полезного не совершил…"

– Вкусно, – первой нарушила молчание Белла. Порозовевшая, улыбающаяся, она явно тоже испытала на себе благотворное воздействие напитка. – Напоминает теплый вишневый сок.

– Теплый? – усмехнулся я. – На мой взгляд, жутко горячий. И ничего вишневого. Какая-то перцовая настойка, хотя по-своему неплохо.

Дон окинул меня насмешливым взглядом:

– У каждого свой вкус. Как вам, ваше сиятельство?

Граф с наслаждением причмокнул губами. Выглядел он откровенно довольным жизнью.

– М-м… Весьма недурственно, дорогой друг, весьма… Ледяной, с лимонным оттенком, освежающий… бодрит… Спасибо за чудесный вечер, старина! Ты знаешь толк в развлечениях!

– А я тебя завтра поблагодарю, – сквозь зубы процедил я. – Если проснусь.

Граф высокомерно посмотрел на меня:

– Маловато в вас азарта и пыла, юноша. Кто развлекается с такой постной миной?

– На себя посмотри, сиятельство! – я отбросил всяческую вежливость. Зачем она нужна, если жить осталось всего ничего? – С такой физиономией, как у тебя, можно детей пугать ночами.

Граф явно опешил и не нашелся, что ответить. Белла укоризненно покачала головой:

– Вас зовут Стас, правильно? Зря вы так. Вежливость – особое искусство.

Я оскалился в недоброй улыбке. В эту минуту я ненавидел их всех: и втянувшего меня в авантюру Дона, и безумного аристократа, и даже эту прелестницу с тициановскими кудрями…

– Красотка, скажи, каким ветром тебя сюда занесло? – осведомился я и налил в свою миску горячего грибного супа. – Ты молода, хороша собой, говорят, умна, зачем тебе умирать?

– А тебе? – помолчав, осведомилась она и тоже принялась наполнять свою тарелку.

Я осекся и некоторое время хмуро разглядывал собеседницу, потом пожал плечами:

– Мне совершенно не хочется умирать! Но вон тот тип, – я кивнул в сторону Дона, – обладает колоссальным гипнотическим даром.

– Проще простого свалить всю вину на постороннего человека, – заметила девушка.

Я рассердился и отбросил ложку, та за звоном упала на пол.

– Но я говорю правду! – я так повысил голос, что все присутствующие в трактире удивленно обернулись. – Я не хотел участвовать в этой затее! Мне не оставили другого выхода!

– Выход есть всегда, – покачалась головой моя прелестная собеседница. – Просто иногда он очень ловко спрятан, но при желании отыскать можно.

Тяжело дыша, словно после длительной пробежки, я смотрел на девушку с бессильной злостью. Выход есть всегда! Хорошенький выход – согласиться на участь раба! Именно на такой исход намекал Дон…

В нашу беседу вмешался сам черный маг, о котором я успел в запале спора почти забыть:

– Не стоит ссориться, господа и дамы, – с улыбкой, вызвавшейся в моей душе новую волну злости, заметил он. – Хотя ваше нервное напряжение вполне понятно. Думаю, ваше сиятельство, вы поймете вспышку Стаса и не станете держать на него зла.

Я покосился на графа. Тот вовсе не выглядел понимающим и готовым прощать, лицо его выражало крайнюю степень обиды. Похоже, я оказался первым, кто оскорбил его, во всяком случае – первым среди черни. Эта мысль позабавила меня и улучшила настроение. Я с жадностью набросился на суп, который успел подостыть, но менее вкусным от этого не стал. Острый, с крупными грибами и мелко накрошенным вареным яйцом, он был густым и очень сытным.

– Ешьте, сиятельство, быть может, эта ваша последняя трапеза, – ехидно заметил я, потянувшись за ломтем белого свежего хлеба.

Граф насупился, крылья его точеного носа задрожали.

– Кто ты такой, чтобы таким тоном и в такой манере разговаривать со мною, мальчик? – холодно осведомился он. – Ты испортил мне все удовольствие.

– Зато улучшил настроение себе, – усмехнулся я.

Остаток ужина прошел в гробовом молчании. Я наелся как никогда в жизни, и все время прислушивался к себе: не болит ли сердце, не затруднилось ли дыхание? В сон меня пока не клонило, но это, надо полагать, вопрос времени…

В конце концов, управившись с третьей порцией мороженого (от чего у меня заныли зубы), я ощутил, что не могу пошевелиться и готов умереть прямо тут, за столом. Дон, оставшийся верным привычке голодать, промокнул губы салфеткой и поднялся.

– Пора, – проговорил он, окинув взглядом разоренный нами стол. – Уже глубокая ночь…

Я не помнил, как добрался до постели. Я не собирался спать, не хотел поддаваться действию яда, но к тому моменту, когда оказался рядом с кроватью, силы окончательно покинули меня. Ничего не соображая, хотя пьяным отнюдь не был, я рухнул на мягкие простыни и, не раздеваясь, уснул. И даже не успел подумать, что вполне могу больше не проснуться…

* * *

Он напоминал ангела или, быть может, эльфа по версии Толкиена: высокий, стройный, белокожий и сероглазый, с аристократически-тонкими чертами лица и длинными светлыми волосами, гладко зачесанными назад и собранными в "хвост". Облачение "ангела" составлял коричневый балахон до колен, подпоясанный серым кушаком, просторные брюки и кожаные сапоги.

Мы сидели на траве, над нами простиралось застланное сероватой облачной пеленой небо, а вокруг – бескрайние луга… Дул промозглый ветер, я ежился от холода и с любопытством посматривал на незнакомца.

– Кто ты? – наконец не выдержал я.

Мужчина усмехнулся, и улыбка сделала его красивое лицо еще привлекательнее.

– Некоторые меня зовут Алексом.

– О, это о тебе рассказывал Дон! – воодушевился я.

Алекс удивленно вскинул угольно-черные, несмотря на светлую шевелюру, брови:

– Дон?

– Черный маг, – пояснил я.

Человек, похожий на эльфа, нахмурился:

– Ты его ученик, не так ли?

– Да, – с вызовом ответил я и добавил: – Осуждаешь?

Алекс задумчиво пожал плечами:

– Не люблю осуждать. В конце концов, ты вполне вправе выбросить свою жизнь в мусорник.

– Это в каком смысле? – я недоуменно воззрился на белого мага. – Может, я не особо нравственный, но выбросить в мусорник – это чересчур!

Губы ангелоподобного мужчины тронула печальная улыбка:

– Увы, ты ошибаешься… остались считанные дни… ты таешь на глазах…

– Таю? – обеспокоенно переспросил я. – Я умираю? В том пузырьке был яд?

Алекс покачал головой:

– Я говорил о другом. Но во сне многого не скажешь. Если встретимся в жизни – спроси меня. И я объясню.

– Объясни сейчас! – взволнованно возразил я.

– Сейчас не могу. Время здесь быстротечно. Тебе пора…

Все вокруг подернулось дымкой, поляну заволокло цветным туманом… меня уносило прочь, я возвращался в тот мир, к которому привык… я просыпался…

Я проснулся сразу, мгновенно, словно мне в лицо плеснули ледяной водой. Тяжело дыша, я мутным взглядом обвел погруженную в утренний сумрак комнату, пытаясь привести мысли в порядок и понять, что со мной произошло.

– Ну, и приснится же такое! – пробурчал я сиплым со сна голосом и сел на кровати. Шелковое одеяло цвета слоновой кости соскользнуло на пол, я ухватился за скользкий уголок и только тут окончательно восстановил в памяти минувший вечер. Я мгновенно вспотел, хотя помещение за ночь сильно остыло – как, впрочем, и всегда. Конечно, в моем распоряжении имелся камин, который зажигался слугами каждый вечер, однако тепло его не могло сравниться с жаром привычных батарей центрального отопления… Но в ту минуту я не ощущал холода, напротив, мне сделалось невыносимо душно, словно воздух раскалился до температуры кипящего олова.

Если я жив, то кто умер? Неужели Белла?..

Поскольку уснул я вчера одетым, времени на утренние процедуры ушло гораздо меньше обычного: я только умылся ледяной водой из медного таза, пригладил сбившиеся в колтун волосы (на большее не было ни сил, ни желания) и торопливо натянул сапоги. В столовую я не вошел – буквально влетел и со всего маху плюхнулся на ближайший стул.