Татьяна Щербинина - Дорога, которой нет стр 7.

Исцели меня от любви

Там, под пушистым снегом, дремлют ручьи,
тёплую тайну июля хранит вода…
Господи, исцели меня от любви,
закодируй – сразу и навсегда!

Трещины глубже, гуще на дне их сеть –
в дряхлый кувшин уже не нальёшь вино.
Целую вечность длятся шестнадцать лет
или семнадцать… мне уже всё равно.

Помню – январь, морозный узор стекла,
ты в белой шубке вошёл, сероглазый гость,
я убежать хотела, и не смогла.
Клацнул капкан, качнулась земная ось…
и передвинулась чуточку, и с тех пор
там и осталась, – нельзя оборвать игру.
Нет, я не помню тысячи наших ссор,
лишь примиренья единственный поцелуй.

Знаешь, я так устала из ничего
надежду лепить, искру находить в золе,
жить на игле голоса твоего,
крошки прикосновений нежно беречь…
Слишком давно и туго затянут жгут, воздуха!
Пусть начнётся другая жизнь!

Господи, я больше так не могу,
узел рубашки смирительной развяжи!
Ветер свободы пусть закипит в крови,
синее – перехлёстывает за край!..
От этой смерти медленной, от любви,
нет
не надо, Боже,
не избавляй!!!

Валентинка для никого

Поздний рассвет – шиповника лепесток.
День февраля длинней, чем синичий клюв.
Вот бы мне выкроить времени лоскуток
и написать, как я тебя люблю.
Как я люблю тебя!
По-английски скажу: "I love".
Лава, огонь, возлюбленный вулкан!
Так педиатры любят амоксиклав,
а неврологи детские – пантогам.
Так скелеты любят свой пыльный шкап,
пустыня обожествляет свои пески.
Я обожаю ворчанье твоё и храп,
даже твои разбросанные носки.
Знаю тебя сто миллионов лет –
всё, что ты скажешь,
всё, что я утаю.
Не было, не будет тебя и нет –
именно это я больше всего люблю.

"Вхожу в холостяцкий взъерошенный дом…"

Вхожу в холостяцкий взъерошенный дом,
и прошлое – словно отрежет.
А хочешь, Адам, тебе буду ребром –
поющим, рифмующим, нежным?
В бессонных заботах сгибаясь в дугу –
плевать, что там скажут другие!
Но ты отвечаешь, что стать я могу
межрёберной лишь невралгией.

"Измученной земле – забытый запах влаги…"

Измученной земле – забытый запах влаги,
июльский ливень грезится в тоске,
и лодка грустная в заброшенном овраге
мечтает о стремительной реке.
На заливных лугах, где нет конца и края,
где в росы окунается заря,
томятся травы, никнут, ожидая
неторопливых взмахов косаря.
Есть рифмы вечные и вечные причины.
А нитка тянется, лучинушка горит,
и женщина тоскует без мужчины,
какой бы гордый не имела вид.

"Жить на проценты опыта. Не пытать…"

Жить на проценты опыта. Не пытать
судьбу – неисправимую партизанку.
От Нового года осталась пара петард,
но пропало желание пойти
и где-нибудь жахнуть.

Это раньше – Эвересты да виражи,
теперь предпочитаешь классику – рок-н-роллу.
Если картину жизни подправить ластиком лжи,
будут все довольны – семья и школа.

Где-то в подсознании таится тать,
а сидишь добропорядочной Пенелопой…

Когда-нибудь придётся встать
и броситься в пропасть,
вспомнить, что умеешь ещё летать.

А снег идёт…

А снег идёт – спокойно и легко,
Как будто мы ни в чём не виноваты.
И так некстати сравниваешь с ватой
Небесное густое молоко.

А снег идёт, как будто знает путь,
И смысл, и утоление печалей…
И нить так соблазнительно вначале
Невидимыми пальцами тянуть.

А снег идёт – рассеивая тьму,
Не чувствуя, что мир весна объемлет,
И обнимать раскутанную землю
Всего два дня останется ему.

"Размашистым коньком по снежному листу…"

Размашистым коньком по снежному листу…
Кто сможет угадать, где почерк угловатый,
где мёртвая трава вцепилась в пустоту,
и смысл не уловить, не разобрать слова там.
Лишь ветер всё хрипит, пытаясь повторить
отпоротую чушь, судьбы абракадабру.
Но если наша жизнь – печальный лабиринт,
где в собственных стихах мы прячем Минотавра,
где музыка летит, и плачет – ни о ком –
невидимая нить, первоначальный атом,
то пишется легко размашистым коньком
на вечной мерзлоте, на радуге крылатой…

"Север отвесный. Не гаснет снег…"

Север отвесный. Не гаснет снег.
Ветер зажал пятернёй свинцовой
город, в котором рассвета нет,
лишь облаков полярные совы
низко, так низко, кружатся над
сопками, лесом, тоской бескрайней.
И обжигает, как спирт, весна
новым, отчаянно-русским драйвом.

Под колпаком лукавого ума

Под колпаком лукавого ума
И с чувствами найти не можешь сладу…
Но за ночь возвращается зима,
И понимаешь: так оно и надо.
Спешишь ты в лес, беспечный Робин Гуд,
Где снег-Кощей воистину бессмертен.
По всем тропинкам лыжники бегут,
Румяные, довольные, как черти.
Со всех сторон синичьей мелюзги
Заливистое теньканье несётся.
И с неба опускается снегирь
тебе в подарок
красногрудым солнцем.

Детское

Светятся в форточке птицы,
Дремлют в земле семена.
Молодость – не возвратится,
Но возвратится весна.
Полон – до самого верха –
Неба хрустальный сосуд.
Светится каждая ветка
В утреннем тихом лесу.
Так успокойся же и не
Думай о прошлом с тоской.
Больше любовь не нахлынет.
Музыка – будет с тобой.
Что же ты, глупая, плачешь,
Девочка? Плавится лёд,
Солнце – резиновый мячик –
В речке воздушной плывёт.

А воздух мурлычет…

А воздух мурлычет, лучится,
Нечаянно мартом согрет.
Всё то, что имеет границы,
Отколется всё же,
Но свет,
Капризный, упрямый и властный,
Давно не нуждаясь ни в чём,
Сшивает лохмотья пространства
Весеннего солнца смычком.

Не шахматное

И неважно: где ты играешь, с кем,
прочтут тебя потомки иль не прочтут…
Не слова расставляешь – шахматы на доске,
разыгрываешь дебют.
Самое главное – голову не теряй,
считай, не ленись, лови варианты рифм.
Поэзия – атака на короля,
неразведённый адреналин.
Пусть пешки в ферзи
прорываются сплошняком,
пьянит и звенит
холодное мастерство.
А нужно всего-то…
тоненьким тростником
в мечтательных пальцах
Господа твоего…

Поэты

А сосны живут на свете,
Не зная добра и зла,
Влюблённые в тёплый ветер,
Зелёные острова.

Но что-то в спину толкает,
И рвутся, глаза закрыв,
Поближе – к самому краю,
Туда, где крутой обрыв,

Где море хрипит и бьётся,
До срока срывая швы,
Где чуточку больше солнца,
Свободы и синевы.

Вечер памяти

Как мёртвые удобны для "живых",
Раздавленные бронзовым забвеньем,
Униженные общим поклоненьем.
Идёт распрепарированный стих
На трапезу литературоедам.
(Чешите "репу", книжные умы!)
Никто не обожжёт похмельным бредом
И не попросит пять рублей взаймы.
Благополучна ложь по умолчанью.

Но отчего мы вздрагиваем в миг,
Когда на крыльях музыки печальной
Летит последний журавлиный крик?

Встреча

Из чёрной амбразуры рта
Зияет дуло папиросы.
Фингал – все радуги цвета –
Сочится спелым абрикосом.
Оттенка птичьего помёта
Плащ,
В иероглифах лица
Сквозит мечтательное что-то,
Не стёршееся до конца.
Звучит – и обжигает током
Знакомый голос с хрипотцой.
Наивный белокурый локон,
Улыбка б***ская Ассоль.
И видишь (память бьёт под дых)
Поэтку юную опять ты
На совещаньи молодых
В далёком девяносто пятом…

Бродит Пушкин по Стихире

Кто-то пишет под Рубцова,
кто под Бродского косит…
Под луной ничто не ново.
То не море – плещет Слово
по инетовской Руси.
Ключик есть, а где же дверца,
холст и пламя в очаге?
С сумасшедшинкою в сердце,
с мандельштаминкой в строке –
кто? Да все мы здесь такие!
В зарифмованном дыму
бродит Пушкин по Стихире –
ух как весело ему:)

Не сказочное

Золушка – за прозой и стихами,
Белоснежка бродит в Интернете,
А Русалку (вместе с плавниками)
Засосало в сетевой маркетинг.
Несмеяна – в "мыльном" сериале,
А Мальвина – на мальдивском солнце.
Спящая красавица – в подвале
Укололась. Но не веретёнцем.
В общем, жить всё веселей на свете,
Но боюсь, что при таком раскладе
Слушать сказки в будущем столетье
Станут только… о Шахеризаде.

Герои не нашего времени

Любил Онегин негу и комфорт.
Печорин – в пекле чёртиком повис,
Поскольку был язвителен и горд, –
Законченный печальный фаталист.

Безухов Пьер – хороший человек –
Без ухарства спасал заблудший мир.
Арбенин – обезумевший абрек –
Жене скормил отравленный "пломбир".

Повсюду ждал Обломова облом,
Базаров – он ответил за "базар".
Промчался век. Читаем мы – о ком?
Героев нет, и нечего сказать.