Всего за 149 руб. Купить полную версию
Кёнигсберг. Старые деревья
Руины коры. Обнажённые мышцы ствола.
Седые деревья погибель приветствуют стоя.
И вдруг понимаешь: война никуда не ушла.
Она продолжается здесь, параллельно с весною.
В глухое пространство
сквозь призрачный бинт тишины
врезаются взрывы –
всё ближе, пронзительно близко,
И крики, и стоны, и чьи-то последние сны…
Горбатые тропы усыпаны гильзами листьев.
Угрюмые корни всосали горячую кровь.
Железо и ужас засеяли землю с лихвою,
И души солдат, не нашедшие смертных крестов,
С корнями сплелись неразрывным своим непокоем.
На хворосте тёмном рассыпаны их имена.
Деревья во тьму прорастают созвездием звонким.
Она никогда не закончится, эта война.
И колокол-память зияет огромной воронкой.
Время
В стеклянном горлышке часов
Сухою струйкой неутечно
Минуты – медленный песок,
И это называлось – "детство".
Сок земляничный по щекам,
Тропинки бабушкиных сказок,
И каждый день – как великан,
Веснушчатый, зеленоглазый.
Смешные кубики-года
Посыпались неудержимо.
О время юности – вода,
Живая, жёсткая пружина,
Что льдины жалкие любви
Крушит, – теснее всё, больнее.
Плыви, упрямица, плыви!
Теченье всё равно сильнее.
Но посох – в строгую ладонь,
Высокий берег, сон вчерашний.
Теперь я знаю: ты – огонь.
И мне ни капельки не страшно.
Провинция
Застоявшийся, хмурый, ядрёный,
наш родимый загадочный дух.
Что ни птица – то будет ворона,
что ни клумба – всё тот же лопух.
Люди, словно уснувшие в танке,
о прогрессе не слышали тут:
если праздник – конечно же пьянка,
ну а свадьба – так морды набьют.
И всё тот же заштопанный невод,
безобразье, тоска и раздрай.
Васильками заросшее небо,
и, как песня, – душа через край…
Первое мая. Ностальжи
За облаками – новые дома.
Застыли краны с аистиной грацией.
Я так любила праздник Первомай
За то, что папа брал на демонстрацию.Легко мечты сбывались наяву
(Потом я буду в садике рассказывать).
…Нить натянулась, рвётся в синеву
Новёхонький румяный шарик газовый.И ручейки становятся рекой,
А улица – весенняя Вселенная.
Шагаем мы в колонне заводской,
Страна родная, необыкновенная!Летит наверх один горячий клич,
Всё вроде бы – так радостно и искренне.
С портрета смотрит Леонид Ильич,
Чуть-чуть похож на мишку олимпийского…
Не прошлое
Туч ноябрьских свинцовые спайки
Сжали небо – горбатый гранит.
Снова ангел в истлевшей фуфайке
У высотного дома стоит.
То ли бусины алого пота,
То ли клюква. Зыбучая гать,
Дряблой памяти злое болото
И не думает нас отпускать.
Вот опять окаянную флягу
Наполняет тяжёлым дождём
Город мой, сочинённый ГУЛАГом
И навечно оставшийся в нём.
Подземное небо
Прими (и другого не требуй)
Весёлый балласт – бытиё,
Московское громкое небо,
Подземное небо твоё.
Грохочут железные змеи,
И воздуха бьётся стекло.
Тебя этот город сильнее,
Но ты понимаешь его.
Гудят колокольные клёны.
Осенний мигает экран.
Ты – только кусочек планктона,
Влюблённый в чужой океан.
В невесомости осени
В невесомости осени, в нежном свечении,
в пустоте распахнувшейся невыносимой,
очутившись немножко в другом измерении,
ощущаешь внезапно – какая-то сила
отрывает тебя, и несёт, и качает,
и стоишь ты, как юнга на палубе скользкой,
удержаться пытаешься, не замечая,
как сигналит рябины маяк беспокойный.
Говори же со мной – не стихами, так ветром
расскажи своё сердце, случайный попутчик.
В невесомости осени – ниточка света,
Млечный Путь под ногами всё гуще и гуще…
"Если на сушу выскользнули слова…"
Если на сушу выскользнули слова,
Брось их обратно в быструю реку-речь.
Берег бессонницы долог, вода светла,
Бакены гаснут. Душу не уберечь.В ракушку-сердце гулко стучит прибой,
Растёт тоска, когда утихает шторм.
Мёртвые рыбы приходят на водопой,
Тычутся в небо распоротым грустным ртом.Берег бессонницы долог и каменист,
Густо усеян обломками мечт и мачт.
Только слова скользят по течению вниз,
К синему морю, где солнца плавник горяч.
Роза метелей
Ветер скатерти белые стелет
На столе бесконечного льда.
Распускается роза метелей
В золотых заполярных садах.
Лепестков её яростный сполох
Возле звёздной сияет тропы.
Безболезненным белым уколом
Рассекают пространство шипы.
Ах, как холод пронзительно греет –
Нестерпимого света струя.
Здравствуй, родина! Гиперборея –
Необъятная тайна моя!
"Хочется холода, чистого ясного холода,…"
Хочется холода, чистого ясного холода,
неба ночного, хрустального, родникового,
чтоб завивались, кудрявились инями-янями
пряжа созвездий, полярное пламя-сияние.
Хочется – очень – крахмального хрусткого холода,
чтобы луна новогодней сверкала подковою.
От канители вселенской, от пакости плачущей
спрятаться в зиму – большую блестящую ракушку,
скрыться в обители строгого светлого холода.
Счастливы мы, если только несбыточным скованы.
Господи, где Ты?
Над пропастью мира кричащего
северный ветер – глоток ледяного причастия.
"Света не будет, будет покой…"
Света не будет, будет покой.
Холод. Аналгезия.
Знаешь, когда рассталась с тобой,
я полюбила зиму.
Я полюбила молчание звёзд
в неба конверте чёрном
и неразбавленный – ух! – мороз,
перехлестнувший горло,
невыразимую снега суть
и безымянный иней,
да, и ещё – одинокий путь
лыжника по равнине,
дивные лотосы на стекле,
сумерки и позёмку.
Нежность замёрзла моя во мгле
маленьким мамонтёнком.
Но отчего же душа не спит,
хочет во что-то верить?
Бьётся, как белый огромный кит,
Выброшенный на берег.
31 декабря
Всё равно, две тысячи …надцатый или …дцатый
(С каждым годом колёсико всё быстрее).
Громоздятся Кавказским хребтом салаты.
Бутылок вечнозелёная батарея
Приготовилась к залпу. На псевдоветках –
Мишура, накопленная годами.
И по всем каналам – родное ретро,
И так сладко тикает ожидание.
И пускай за окнами затрещала
Пёстрая китайская канонада,
Этот праздник вечно нас возвращает
В СССР, как будто всё так и надо.
Утро подсчитает пустую тару,
Вспомнит о разбитых своих корытах…А пока – нетленно поёт Ротару
И, как в детстве, жаль мокрого Ипполита.
Зима. Рассвет в лесу
Хрустальные, невидимые часы,
стрелки сладко спят на одиннадцати утра…
Из-за этой дохлой розовой полосы
я сюда из дома тёплого приползла?!
Еле-еле алеет юго-восток,
вокруг только сумрак серый
шевелится, словно спрут.
Медленно рассвета робкий росток
пробивает плотный облачный грунт.
Над головой рёбра сосен переплелись,
как будто их кто-то сметаной густой облил.
Но вот уже мощный солнечный
стебель тянется ввысь,
заливая лазурью свинцовый мир.
Снегири
Падает снег беззвучно.
Сосны – ещё во сне.
Мне никогда не скучно
С небом наедине.
Кто же шепнул на ушко:
"Не шевелись… смотри"?
Рядышком на кормушке
Крупные снегири.
Радостно, громко, страшно
Сердце в груди – бабах!
Ах, не спугнуть бы счастье!
Вот оно – в двух шагах…
Нежность
День ресницы разлепит,
И горит надо мной
Небо – розовый пепел,
Серый жемчуг речной.
Сталактитами – иней,
Сны на ветках растут,
И на белой равнине –
Солнца красный верблюд.
Перламутровый полдень,
Твой оттаявший взгляд.
Старый термос наполнен,
Лыжи ладно скользят.
Чай дымящийся в кружке.
Нежность – только для нас
Сядет скромной пичужкой
На сияющий наст.
Стать зимней рекой
Стать зимней рекой,
бесконечной ленивой рекой,
стать светом застывшим,
мерцающей музыкой дня…
Пусть тени деревьев
сплетаются в круг кружевной.
Чужие печали скользят,
не касаясь меня.
Стать зимней рекой,
переливчатым
медленным сном,
забыть безнадёжно,
зачем и откуда иду…
Огромные рыбы
вздыхают в ковше ледяном
и тычутся в небо,
с надеждою жабры раздув.
Как чёрный магнит,
увлекает меня глубина,
качается стебель дыханья…
Стать зимней рекой,
стать лунным сияньем,
замёрзшим до самого дна,
серебряной флейтой,
хранящей хрустальный покой.
"Снег сумасшедший всё валит и валит…"
Снег сумасшедший всё валит и валит.
Вот и зима за окном, слава богу.
Вот и закончилось время печали,
Время жестоких и нежных ожогов.
В синюю свежесть январского утра
Белой совой тишина прилетает.
Видишь, я стала спокойной и мудрой.
Хочешь, желанье твое угадаю?
Я поняла, что в обычном молчанье
Кроется суть, а слова – только ветер…
Будут без нас колобродить ночами
Наши нахальные умные дети.
Им – расслабляться под гомон гитарный,
В тёмные омуты прыгать с разбега.
Нам – одиночества отблеск янтарный,
Тихая-тихая музыка снега.
Топится печка, и в сумраке странно
Близкую тень я едва различаю.
Милый, далёкий, чужой и желанный!
Кончилось время любви и печали.