Всего за 149 руб. Купить полную версию
Русалка обыкновенная
Близнец весёлый,
распахнутый июньский ветер,
бывалый турист,
влюблённый в свою байдарку,
у какого омута ты заметил
тоскующую русалку?
Каждое утро
она чешет волосы гребнем,
косы свои бесстыжие распуская,
июньской ночью качается на деревьях
и танцует нагая.
Прохладно-равнодушны её касанья,
дразнят, зовут, затягивают в глубины.
Ей реки таинственное мерцанье
родней, чем глаза мужчины.
Никому она счастья не принесла, и
сердце давно затянуто чёрным илом.
Нет, она не вредная и не злая,
она – из другого мира.
Ну так что ты смеёшься,
романтик глупый?
Мутнеет взгляд,
мечтателен и рассеян,
говоришь, улыбаясь:
"Давай мы купим
абонемент в бассейн".
"В тёмную воду вхожу, ощущая…"
В тёмную воду вхожу, ощущая
Радость и лёгкость неюного тела.
Эта вода цвета крепкого чая,
Как же я к ней прикоснуться хотела!
Здравствуй, заманчивый берег песчаный,
Здравствуй, июль, – золотое мгновение!
Воздух, проколотый криками чаек,
Слово прохладное "уединение".
Здравствуй, ленивая древняя сила!
Как же тебя понимаю теперь я!
В небо вцепившись на кромке обрыва,
Ивы топорщат зелёные перья.
"Нарисую июнь…"
Нарисую июнь
на мокром ватмане неба
весёлой кисточкой радуги.
Цыплята одуванчиков
клюют россыпь солнечных крошек.
Бравый лопух
выпятил грудь колесом.
Крапива-подросток
так неумело жжётся!
Лохматый ангел
смотрит
глазами деревенской собаки.
А из горлышка лета
хлещет сирень шампанского.
Папа косит траву,
старательно оставляя
островки незабудок.
Мама топит баню.
Ветер родного голоса
несёт мой кораблик
далеко-далеко,
в тихую гавань детства.
Озеро Щучье
Лесное зеркало, печальное стекло,
Крамольная молитва колдовская.
Ты по колено ноги в серебро
Алёнушкою – с камня опускаешь.
И кажется – вот-вот исподтишка
Кругами безмятежность всполошится,
Протянется русалочья рука,
Чтоб золотую ухватить кувшинку.
Она всё помнит, ясная вода,
Молчанье позабытого завета.
Она была и присно, и всегда –
До памяти, до боли и до света.
Доверься ей! Нырни в свои же сны.
Вода нашепчет заговор старинный,
И закачает в зыбке тишины,
И обовьёт прохладной пуповиной.
"Июня импрессионизм…"
Июня импрессионизм –
тысячелистье, нежнотравье…
Штрихом нечаянным на лист
живое пёрышко журавье.
Здесь облака огромных рыб
щекочут вечность плавниками,
и незабудковая зыбь
за горизонт перетекает.
День раскрывает лепестки,
ждёт первых пчёл нетерпеливо.
Зелёной музыки мазки:
всё – щёлканье, всё – переливы.
Лугов ликующий орган
струит гуденье золотое.
Черёмухи по берегам
сочатся счастьем и тоскою.
Свет – нестерпимая стрела –
рассыпан искорками пташек…
И нет ни горечи, ни зла
в горячей изумрудной чаше.
Стихи из Шидровки
Там, где трава-малахит,
Звучно гудят овода,
Шидровка речка бежит.
В ней – золотая вода.Клонятся ивы над ней,
Дуют на солнечный чай.
В сетке прохладных ветвей
Птичий непуганый рай.Там, где свистела коса,
Ёлочки тянутся в рост.
Лес возвращается сам,
Словно зелёный Христос.Ввысь над печалью полей
Память – шмелиный полёт.
Ящеркой в тёплой траве
Детство мелькнуло моё.
Облака
Прохладный парус трав и солнечные струи,
Кузнечиков гремит непобедимый ритм.
Такие облака бывают лишь в июле –
Огромные, с подсветкой изнутри.
Неведомо куда их гонит тёплый ветер.
Рукой ребёнка нарисован мир,
И веет золотым спокойствием Тибета,
И хочется лизнуть нетающий пломбир.
Заглядываешь ввысь – там глубоко и ясно,
Проклятые твои вопросы решены.
И медленно парит чуть различимый ястреб,
Касаясь крыльями крахмальной тишины.
За черникой
Алёнушке посвящается
Голову поднимешь – бурелом.
Сосны шелестят зелёным стягом.
Только ты с корзинкой-якорьком
Ничего не видишь, кроме ягод.
Ветка – хрусть, и снова – тишина.
Сладко ноет скрюченное тело.
Выкрашены пальцы докрасна
Мягким виноградом "изабелла".
Ветерка блаженно-лёгкий вздох
Слабо долетает от реки, и
Падаешь ничком на мягкий мох,
Впитываешь запахи лесные.
Щедрая черничная пора!
И не замечаешь (до того ли?),
Что с утра над буйной головою
Комары гудят, как "мессера".
Деревенскому дому
Прошепчу тихонько "до свиданья"
И бревно матёрое поглажу.
Старый дом, живущий ожиданьем,
Бесконечным, преданным, дворняжьим…
Ждёт-пождёт – в июле на мгновенье
Звякнет ключ, заохает крылечко,
Нежно половиц коснётся веник.
Добрый дух проснётся в русской печке.
Выпорхнут подушки стаей пыльной,
На забор усядутся горбатый.
Заурчит довольный холодильник,
Допотопный дедушкин "Саратов".
Разговор простой и задушевный,
Сердцу жарко, весело и тесно.
Детский смех в умолкнувшей деревне
Засияет радугой небесной.
Всё вернётся! Нитки станут тканью.
А пока влачит печальный век свой
Старый дом, живущий ожиданьем,
Бережно хранящий наше детство.
"Трещат за окном любопытные птицы.…"
Трещат за окном любопытные птицы.
Пропахла корзинка грибами и хлебом.
Оранжевой бабочкой солнце садится
На синий цветок деревенского неба.Горит горизонт головнёй неподвижной,
А поле пылает, волнуется, машет –
И клевер крылатый, и рыжая пижма,
И облако тихое белых ромашек.Как будто им хочется в дальние дали
Лететь и лететь по следам журавлиным
Над тонущей в травах избою печальной,
Над старым колодцем, над Русью былинной –Лететь и лететь, упиваясь простором,
Над музыкой мира, над хрупким ковчегом,
И слушать, как звонко, легко и задорно
Звенит колокольчик июльского неба.
В пустой деревне
О мёртвой родине реву,
повсюду вижу зло.
А нет бы – выкосить траву
у дома своего.
Простор непаханый лежит,
что с детства был знаком,
и плакать рифмою навзрыд
так горько и легко.
Петлю раскачивает тьма
до утренней звезды.
Всё помнят призраки-дома
и тихие кресты.
Но здесь, в заброшенной земле,
средь журавлиных снов,
надежда есть, пока во мгле
горит моё окно.
Осталось времени чуть-чуть,
чтоб встать в шестом часу,
и рюмку водки оттолкнуть,
и в руки взять косу.
Трава
О, эта трава, тоскующий исполин,
встающая выше неба, выше земли,
куполов, крестов, растаявших деревень –
не пройти сквозь неё, не прорваться,
не одолеть…
Она не помнит имён, не знает добра и зла,
тело её – огонь, а пальцы – зола,
корни реке подземной стали мостом,
шёпот – громче, чем океанский шторм.
О, эта трава! Кромешный цветущий ад.
Время отступать, разбрасывать, забывать.
Беги же скорей в могильники-города,
навылет в спину – крапива да лебеда.
Бабушка Шуня
Памяти моей бабушки Щербининой (Колодешниковой) Марфы Гавриловны посвящается
Заосенние годы – нетяжкая ноша
Для того, кто не копит обид за плечами.
"Нарожаешь-то всяких – плохих и хороших" –
Говоришь ты негромко, почти без печали,
Свет мой, бабушка Шуня! Огромный столетник –
На окне, на подушечке алой – медали.
Ты из прошлого века уходишь последней,
Обнимая глазами нездешние дали,
И улыбка – морщинками – милым узором.
Не понять нам, теперешним, как это было:
Пятерых поднимала в нелёгкую пору,
В перестройку двоих сыновей схоронила.
На коленях – уставшие, умные руки
(От любой-то беды ты спасалась работой).
Разлетелись по свету беспечные внуки.
Смотрит дед с довоенного строгого фото.
Вот и встретились…
Дядька Валька
Валентину Ивановичу Сумарокову
Над колхозными бродит полями
Месяц – остро наточенный серп.
Дядька Валька сегодня гуляет,
Рвёт гармонику, пьяный совсем.
Наливаются вены жестоко,
А в груди зажимает… нет сил!
Рядовой Валентин Сумароков
Пятерых в рукопашном валил.Бой один был особенно лютый,
Веспрем – так называлось село.
Девяносто прыжков с парашютом,
Девятнадцать солдату всего.
Бог безбашенных, видно, жалеет,
Пуля их не берет ни за что.
Знал бы Валька, что смерти страшнее
Фронтовые бодрящие сто.Никого она не отпустила,
Распроклятая курва-война.
Победители "горькую" пили
И молчали, молчали до дна.
И жена, и детишки удрали…
Зажимает… аж больно дышать!
Всё пропито – любовь и медали,
Но ещё остаётся душа.
Обступают из прошлого тени.
Снится немца обугленный труп.Грустно смотрит с портрета Есенин,
Заломив неприкаянный чуб…