Что говорит Ремизов о моей "Снежимочке"? Если будете, Василий Васильевич, то не поленитесь, спросите.
Какой первый № газеты? Если не трудно, пришлете? Очень жалею, что не умел написать чего-нибудь из древнерусского быта. Но я столько провел в пути, что весь русский дух вытряс. Меня забросило в Святошино, Киевского уезда, Киевской губернии. Северная ул., д. № 53. Викт. Влад. Хлебникову.
Сколько городов Вы разрушили – красный ворон? В Вас кипит кровь новгородских ушкуйников, Ваших предков, и все издание мне кажется делом молодежи, спускающей свои челны вниз по Волге узнать новую свободу и новые берега.
Если примите, напишите тотчас, если нет, пришлите обратно – эти листки мне дороги.
Но все же редакторы – большое зло.
"Словеннега".
P. S. В этом письме 6 листов.
14. Е. Н. Хлебниковой (Петербург, 22 мая 1909 г. – в Святошино, Киевской губ.)
Я еще не узнавал о своих вещах ничего. Уже четыре ночи совсем не спал, и нахожу, что при хорошем питании это укрепляет здоровье.
Так как в Петербурге я incognito, то никого не посетил и не посещу. Делаюсь сыном улицы, впрочем, в том, что я пишу, не ищите подобия правды.
У нас в Университете (откуда я по каким-то причинам еще не исключен) организуется экскурсия на Кавказ – охотники, филологи, пешком по Сванетии. Не хочет ли Шура присоединить ся к ней в Царицыне?
Сегодня славная солнечная погода.
15. В. А. Хлебникову (Петербург, 31 мая 1909 г. – в Святошино, Киевской губ.)
Здравствуйте на расстоянии 1000 верст. Я весьма был бы обязан, получив немедленно точное письмо с изъявлениями того, что вы намерены делать 2-го июня. Это меня избавило бы от ненужных испытаний и той неопределенности, которая всего хуже.
Я виделся с В.Ивановым. Он весьма сочувственно отнесся к моим начинаниям.
Целую всех. Приехали ли одесситы? Если да, то и им мой привет.
Гулярная, д. 5, кв. 2.
Надеюсь, что скоро вас увижу…
16. Е. В. Хлебниковой (Петербург, 8 июня 1909 г. – в Святошино, Киевской губ.)
Я скоро увижусь с вами. Не хочет ли Шура присоединиться к пешеходной экскурсии (студентов Университета, зоологов, фотографов) по Сванетии (Сев. Кавказ)? Он может ее начать и был бы принят с распростертыми объятиями (она уже выехала 30.V. из Петербурга).
Я недавно снимался с черепом, и когда приеду, то покажу вам карточку.
Осенью в Петербурге возникнет кружок, в котором будут <читаться> мои вещи.
17. В. И. Иванову (Петербург, 10 июня 1909 г.)
Знаете: я пишу Вам только, чтобы передать, что мне отчего-то грустно, что я непонятно, через 4 ч<аса> уезжая, грущу и что мне как чего-то вещественного жаль, что мне не удалось, протянув руку, сказать "до свидания" или "прощайте" В<ере> К<онстантиновне> и др. членам В<ашего> кружка, знакомством с которым я так дорожу и умею ценить.
Я увлекаюсь какой-то силой по руслу, которого я не вижу и не хочу видеть, но мои взгляды – Вам и Вашему уюту.
Я знаю, что я умру лет через 100, но если верно, что мы умираем, начиная с рождения, то я никогда так сильно не умирал, как эти дни. Точно вихрь отмывает корни меня от рождающей и нужной почвы. Вот почему ощущение смерти не как конечного действия, а как явления, сопутствующего жизни в течение всей жизни, всегда было слабее и менее ощутимо, чем теперь.
Что я делал эти несколько дней? Я был в Зоологическом саду, и мне странно бросилась в глаза какая-то связь верблюда с буддизмом, а тигра с Исламом. После короткого размышления я пришел к формуле, что виды – дети вер и что веры – младенческие виды. Один и тот же камень разбил на две струи человечество, дав буддизм и Ислам и непрерывный стержень животного бытия, родив тигра и ладью пустыни.
Я в спокойном лице верблюда читал развернутую буддийскую книгу. На лице тигра какие-то резы гласили закон Магомета. Отсюда недалеко до утверждения: виды потому виды, что их звери умели по-разному видеть божество (лик). Волнующие нас веры суть лишь более бледный отпечаток древле действовавших сил, создавших некогда виды. Вот моя несколько величественная точка зрения. Я думаю, к ней может присоединиться только тот, кто совершал восхождения на гору и ее вершину.
Приведу Вам дурно мной сложенные строки о том же.
О, сад! Сад!
Где железо подобно отцу, напоминающему братьям, что они братья, и останавливающему кровопролитную свалку.
Где орлы сидят подобные вечности, оплавленной все еще лишенным вечера днем.
Где лебедь подобен весь зиме, а клюв – осенней роще.
Где олень лишь испуг, цветущий широким камнем.
Где военный с выхоленным лицом бросает тигру земли, только потому, что тот величествен.
Где красивый синейшина роняет хвост, подобный Сибири, видимой с камня во время изморозков, когда золото пала и лиственей вделано в зеленый и синий местами бор, а на все это кинута тень бегущих туч; сам же камень подобен во всем туловищу птицы.
Где смешные рыбокрылы чистят друг друга с трогательностью старосветских помещиков.
Где в павиане странно соединены человек и собака.
Где верблюд знает сущность буддизма и затаил ужимку Китая.
Где в лице, окруженном белоснежной бородой, и с глазами почтенного мусульманина, мы чтим первого Махаметанина и впиваем красоту Ислама.
Где низкая птица влачит за собой златовейный закат, которому она умеет молиться.
Где львы встают и устало смотрят на небо.
Где мы начинаем стыдиться себя и начинаем думать, что мы более ветхи, чем раньше казалось.
Где слоны шатаются, как горы во время земного труса, и высовывают за милостыней хобот, протягивая его к мальчику, и твердят древний напев "есть хоцца! – поесть бы!" И хрипят, как сосны осенью, поворачивая умные глаза и шевеля уши.
Где белый медведь охотится, подобный морскому орлу, за несуществующей добычей.
Где живо напоминает мучения грешника тюлень, мечущийся по воде с неустанным воем.
Где звери научились спать перед бесстыдными взорами.
Где нетопырь спит, опрокинув тело, как сердце русский.
Где соболь показывает уши нежные, как две весенних ночи.
Где я ищу размер, где звери и люди были бы стопы.
Где звери блестят за решеткой, как за языком – мысль.
О, сад! Сад!
Сегодня я видел А. М. Ремизова. Его, кажется, заставляют грустить нападки печати.
Прощайте! в смысле до нового увидания!
Дайте мне возможность на бумаге проститься с Теми, Кого я не увидел, прощаясь. Передайте мой порыв и богомольность.
Велимир Хлебников
9 ч. в<ечера> 10.VI. Царскосельский вокзал.
18. В. В. Каменскому (Святошино, Киевской губ., 8 августа 1909 г. – в Пермь)
1. Пишу Вам в надежде в близком будущем пожать руку.
2. Лето я провел в плену, "бесерменском полохе". То, что хотел сделать, не сделал.
3. Написал "Внучка Малуши", которой однако вряд ли могу похвастаться.
4. Мое настроение в начале лета можно было бы назвать настроением "велей злобы" на тот мир и тот век, в который я заброшен по милости благого провидения, теперь же я утихомирился и смотрю на Божий свет "тихими очами".
Задумал сложное произведение "Поперек времен", где права логики времени и пространства нарушались бы столько раз, сколько пьяница в час прикладывается к рюмке. Каждая глава должна не походить на другую. При этом с щедростью нищего хочу бросить на палитру все свои краски и открытья, а они, каждое, властны только над одной главой: дифференциальное драмат<ическое> творчество, с введением метода вещи в себе, право пользования вновь созданными словами, писание словами одного корня, пользование эпитетами <как> мировыми явлениями, живописание звуком. Будучи напечатанной, эта вещь казалась бы столько же неудачной, сколько замечательной. Заключительная глава – мой проспект на будущее человечества.
<…>
Глубокоуважаемый Ати Нежить Мохоелич просил меня прислать вырезки из киевских газет о его вещах, которые ему были нужны. Конечно, я тотчас же отправился в редакцию искать номера. Несмотря на негостеприимное отношение газеты, я был в
1-й и 2-й раз и 3-ий в другой редакции, но, перелистав все №№ газеты, не нашел статьи. Это еще с полгоря. Но вот в "Киевской мысли" появляется перепечатка из "Биржевых ведомостей" под заглавием "Плагиат писателя", где в тоне, за который бьют по морде, говорилось о якобы плагиате рассказа "Мышонок" в сборнике "Италия". Зная, что обвинять создателя "Посолонь" в воровстве – значит совершить что-то неразумное, неубедительное на злостной подкладке, я отнесся к этому с отвращением и презрением. Но я был изумлен, что окружавшие меня, считавшие себя передовыми и умными людьми, слепо поверили гнусной заметке. Правда, появилась позднее <опровергающая> заметка, но все же удар по лицу российского писателя есть. На писателя падает, как гром, обвинение грязного листка в плагиате, и <чит>атели шарахаются, как бараны, от звука бича, а писатель смиренно, чуть ли не в коленопреклоненной позе, молит не бить по другой <щеке>. Это же бесчестье! Я не могу позволять тем, кому я дарю дружбу, безнаказанно давать себя оскорблять.