Сергей Морейно - Берега дождя: Современная поэзия латышей стр 10.

"Искал улицу Розена самую узкую в Риге..."

искал улицу Розена самую узкую в Риге
ее подвалы затопленные засыпанные хочу облазить при свете
фонаря как расстаться с утопией о государстве соединенных
баров подземной сети где неделю позволено будет
без просыпу глушить с детьми подземелья
искал улицу Девственниц самую короткую в Риге
со стороны Малой (что характерно) Монетной улицы
глухую улицу Девственниц с выходом через милицию
гиды не знают о ней одна пожилая дамочка даже обиделась
путеводителей нет и планов а сержант так и не понял лишь
руку четко к фуражке решил приложить
на Барахольной улице споткнулся о старый чайник паянный восемь
раз ветерана Парижской выставки жестяных изделий попал
к кроту за подкладку спасибо спасли
да на Амбарной улице инструменты из цеха каменщиков
плющили меня мордой об стену я вспомнил ту песенку
о распродаже инвентаря в связи с наступлением войн
и кариатиды корчились рядом и лилии отцвели
оазис этого города археологический парадиз
где на городище ливском РозенFдомовладелец
сам себе кажется Руозеном круглее звучит
но сержант так и не понял лишь руку четко к фуражке
решил приложить молдаванин или азербайджанец
он знает только "Алиготе" и "Саперави" и "Агдам"

"После очередной театральной премьеры..."

после очередной театральной премьеры
аплодисментов цветов вина и елея
мы оказались в подвальчике мастерской
насквозь пропитанной казеиновым клеем
было чем полакомиться взгляду
иконы вперемежку с ню и порно
модели на шпильках разносили кофе
подрагивая ресницами и покачивая бедрами
мы рассуждали о том как заработать деньги
на некоей улице восстановить церковку
посасывая разбавленное импортным тоником
молочко от бешеной коровки
одна из икон уставясь на нас
выражала неодобрение очень бурно
прохожие деловито сплевывали в водосток
в порядке очереди минуя урны
дух святой оказался крепок
и мастер выплескивал скипидар в окно
мы каждую каплю пили за предков
в тот раз нам не было больше дано

Пять семь

"Я вернулся в свой город исхудавший как гончий пес..."

я вернулся в свой город исхудавший как гончий пес
что пропал и вновь объявился принюхиваясь к родному столбу

адреса полустертые перемигиваются как лампочки над тем перекрестком
и с усищами монстра нажравшийся электричества везет меня трамвайбус

по местам где счастливы были где каждая вещь считает владельцами
нас одних
где до сих пор скрип в парадном как гамма как додекафонический джаз

будто в состоянии невесомости выплывает из дымки
черепичная крыша или лепной карниз
и я ощущаю их как слова "тогда" и "сейчас"

словно мода капризны так же изменчивы все с той же тягой к власти
в крови
фиолетовые сирени тигриные полосы облачное оперенье дракона

и раскраска домов веселей год от года и напоминает бисквит
так что взял бы и надкусил хоть один да я уж не тот сластена

мне хлеб-соли достаточно как при коммуне а пью я воду
однако законы еще не отменены и гульфик на шее не всем по вкусу

точь-в-точь как в тот раз по Парижу брожу с Бедекером 1912 года
без су в кармане в Латинском квартале живу собирая мусор

здесь не легче но все-таки Рига обволакивает мантией нежно
когда дождь моросит прикалывает к груди золотую булавочку ибо

нужно чтобы сменилась мода и чтобы прошло время прежде чем
сине-стальные молча зайдут за мной и вспыхнет словечко "выбыл"

"Если давно не случалось в Курземе быть..."

если давно не случалось в Курземе быть
в переулках Задвинья поймай перекличку шарманщиков
водопад на улице Ивандес и звон у речного устья
едва лишь клин журавлей под тем же углом
проспиртованный воздух нюхни за Брамбергес над бывшею монополькой
и чтоб пожарные на каланче у Шампетра дудели и били в бубны
на площади Рысаков мотор закряхтел закашлял
по улице Апузес откуда автобус бывало на Руцаву к озеру Папес
когда с плантаций тюльпанов восстанет Ева словно из чрева матери
покажет точно стрелка часов где стопроцентного видземца
Ояра Вациетиса встретить
в имении Кандавской улочки метит рак широкой клешней золотую рыбку
патримониальный округ Риги платит налоги
за то что давно не случалось в Курземе быть
да кто же мешает

Почти дневник. 1989

26.01

по рельсам мчит дрезина среди рифм и ритм
непрост
но дважды преломляясь между туч
по закоулкам и промоинам горит
дрезина как последний луч
с которым баню истопить и покурить ольхой
и травы освятить и упросить чердак
и сердце сердце прятать глубоко
едва заплещет грусть пусть будет так
торит дрезина путь и можно петь
здесь где-то зона караваны у ручья
и птица бьется пойманная в сеть
еще ничья

25.01

кризис одолен
впереди круиз
огни маяков обещают приз
по морю носятся как пираты
офицеры лекари адвокаты
вырвемся из удушливой эры
вослед крысам и осьминогам
их интеллект в недоступных сферах
должен вести по иным дорогам
где можно все на что нет запрета
там где глаза даны чтобы видеть
так где уши даны чтобы слышать
где мы не мерзнем совсем раздеты

22.01

и голубь посланный им через шесть недель пути
назад к ковчегу возвращается покорно
гонца пока он бездною летит
скупая совесть иудеев кормит

дадим же вестнику отборного зерна
пусть облако воронье дышит жаром
не многих испугают времена
обжалованию не подлежащей кары

но голубь посланный им через шесть недель пути
назад к ковчегу возвращается покорно
и никого не может здесь найти
как опоздавший почтальон в измятой форме

23.01

когда ты стынешь схваченный ненастьем
за крест церковный зацепившись шпорой
еще купить весь город в твоей власти
с осенним рынком речкой и собором

кто дорожит пропахшею болезнью
и грязным трюмом денежной бумажкой?
уж лучше скрыться где-нибудь в подъезде
иль к мачехе податься в замарашки

ах золотая пленка на которой
дрожит весь мир серебряной луною
еще ты можешь сторговать весь город
и Бога не пустить в окно ночное

23.01

в раннем средневековье мы обитаем
в памяти остывает плебейский мир
с запахом мяса из римских квартир
пока мы людские потоки считаем
наденет кольчугу степная стая

все отчетливей тянет лапу пустыня
к грядущему тысячелетию как раненый барс
в ребрах дыханий хлопки холостые
и борозда багровеет как Марс
и бьются у пояса ножны пустые

определенно линейны время и фрески
то что избыточно сдавлено прессом

25.01

я одевался в то что мне соткал паук
в петлице веточка мышиного гороха
а пуговицы нет поскольку вдруг
нить порвалась
сбежала рыбка-крошка
она одна с ума меня свела
как в омут Гауи я был затянут в бездну

кому я угрожал дурак и бездарь
когда туннель мембрана и стрела
вонзилась в глаз и там на дне засела
все всё равно примчатся пить ликер
и что поэзия наворожить успела
на повороте вывалил шофер

25.01

когда останется лишь пять минут
и пять последних дней уже не в счет
молись тебе помогут и намнут
снежков хоть полный короб и еще
к сухому словно кашель чет-нечет
часы свое добавят тики-так
и к белому листу опять влечет
и жить не надоест пусть даже так
Летучие Голландцы среди тьмы
драконы в небесах и звоны в вышине

молись помогут и повалит снег
точь-в-точь в перформансе "Среда и мы"

26.01

уже пора сказать "labrīt"
извечно Сущему всем тварям всем предметам
три времени для нас как три горы
соединили отраженным светом
на гроб Господень сбрось ярмо нужды
и ненависть и зависть канут в Лету
тут нужен новый сруб а у воды
посланец-голубь с пальмовою ветвью
крылатый гость спустившийся так низко
явленьем -
Жизни формула & Co
мы будем счастливы и будущее близко
но кажется что очень далеко

Три стихотворения на малознакомую тему

* * *

ругался глушитель полуторки, перекатывал шарики дроби
выхлопы, чад, со жнивья сорвалось черное облачко птичье
прошили насквозь: дымился походный котел в заботах о хлебе насущном
хмель повисал на заборах – гигантский, барочный август

был вечер воскресный, проехали мимо заброшенной фермы, там
выбиты окна
стояли в проеме дверном цыганята: сестрица и братец? за руки взявшись
быть может, местные греки – так же безумно и ярко
блестели глазенки на личиках смуглых
когда-то – теперь потухли, запали (так слушают сказку)

не шел гномик Румцайс, не мог сквозь колонну пробиться
перли и перли, глушитель ругался, дробью палил по задам, разрывая
нейлоновый воздух
шныряли лахудрики в сумерках, вдруг слышим: ну, бедолаги, сотру
в порошок
и сразу майор в пилотке, чтоб снайпер не брал на мушку

а рядом на площади будки и арка зверинца, афишами хлопал ветер
фонтан-амазонка с одною отбитою грудью
пили воду – отравленную, так нам сказали
а переспросить было негде: местечко лежало в пыли
молчали домишки, на стенах звезда и свастика рядом