Вячеслав Ладогин - Бульварный роман. Исповедь алкоголика (сборник) стр 5.

VI

Дети ветропрекрасных лавин, мы, алмазною пылью покрыты,
Веселее идем,
Звезд вращение сходится в ком.
Острова васильков в чистом поле на части разбиты,
И кузнечик грохочет, и молния с оборотных колен
Отрывается, словно рука промелькнула с прожилками вен.

VII

Отрастите огонь! На ночную свободу огонь отпустите!
Пусть – натешится ночью он в танце безумном, сыром,
Зоревую звезду согревая и теша трещаньем,
И на веки останется ветки раскинувшим страшным кустом.
Мы плывем
И бушует эхо цикады,
В среднем ухе дробясь.
Белый голубь взлетает с оставленным между невест пером
Ушли от висков Симплегады.

С 1983 – грузчик на заводе "Картонтоль", потом, потом сторож Лиговского проспекта слева, если от вокзала, на Ленбуммаше и проч. До1998 г. Женился на художнице в 1985 г. Сочинял то стихи, то песни, то пьесы, ставил, играл. Это был кусочек андеграунда.

Вместо точки

Мои стихи прожгли дыру в бумаге;
Пошел огонь от строчки отползать -
Сквозь дырочки – где препинанья знаки,
В лицо мне смотрят жгучие глаза;
Тушу я все суровой влажной строчкой,
Но поздно (весь охвачен вмиг огнем),
И, став каким-то огненным кустом:
Не в силах вовсе стал я ставить точку…

Север

Памяти крестной

I

Скрещение теней березовое – на покос,
Я – вечера кус – фиолетовым веком – прикрою,

Погост у воды… Взносит Вычегда пену волною
Чтоб нежился слух. Ведь со Слова же Всё началось

II

И кончится. Солнце укатится в реку… Чертя
Стихи у воды… в небе… ласточка луч воспевает.

Чу. Тонкозвучащая на юге туманном звезда
И песня о том, как она – чтоб упасть – доспевает.

Какие ливанские кедры! Березы ужасной длины.
Над пихтовой рощею коршун. Вкруг тишь над водой: меловая.

Изгибы песка – что старухи морщины – влажны.
Но девчонкой мчится от катера к гальке волна, как живая.

Куренье волос белокурых над дымчатым теменем,
Застыл у излучины всплеск: поцелуй, разлученный со временем.

Переживания над Вычегдой

I

За небесной фольгою – сетчаткой болезненно-тонкой-
Время-змейка свилось – обожгло меня. В сердце. Ребенка.

И, расплавленной брызжа слюдой, рыбы тени на небо бросают
В мертвый облачный город над церквью-картонкой.
Замуж хочется дереву.

II

Корни берез над водой и над брегом размытым свисают.

Не привык печататься. В 1998 г. ушел из сторожей в детдом к сиротам – пытался сделать театральную школу.

Наташеньке

I

Когда-то в глазах твоих – на берегу -
Гуляли олени с густыми рогами,
Ресницы хрустели у них под ногами;
И щеки краснели (от пламени губ).

Да. Грелись на солнце олени твои:
Когда ты, смеясь, открывала ресницы,
А вечером дружно жевали бруснику:
Веселую ягоду, славную ягоду,
Красную. Круглую ягоду.

II

Когда же ты плакала (в солнечный день),
Тянули ко мне свои мокрые морды
И душу мою собирали до крошки;
До скошенной травки. До белой ромашки,
До черной земли.

Ангел

I

Скажи мне, Ангел мой Хранитель:
Со мною ты на свете стал?
А если нет? Кого ты видел,
Кого в пути оберегал?
Я пьяный. С головой скудельной.
Грешник. Но проклинаю ад.
А жизнью утомлен предельно.
Скажи, ты был здесь, века назад
Всех уберег ли? Всех сберег ли?
Все души отдал на покой?
Скажи?
Как я – такие были рохли?
Иди со мною, дорогой.
По луже лжи

II

Кораблик маленький. Бумажный.
Всегда короткою весной
Свой совершает путь сермяжный;
Но шелестит:
"Следи за мной".

Через два года все потерял и уехал в Москву.

Ветхозаветная мелодия

Ю. В.

I

Мне утро мира видно из окна:
Недавнее – то время… След песочный
Заносит ветром. Ни Завет непрочный,
Ни чаша горя не пригублена.

II

Чу. Девочкин печальный голосок
По именам Архангелов скликает.
Мука Исхода – сахарный песок
Барханы посыпает.

III

Бессоницами избранный народ
Одну зарю который год встречает.

Безветрие. Туман. Круговорот
И холод. Лилия венец роняет

IV

Под солнце. Продлевается Исход
До дней простых, когда из рта парком
Пустынь безветрие шепнет: "Шолом".

Демон

В глубине земли -
Черной головы -
Жаждут синевы
Черные глаза:
Слепо взгляд, сгорая, блестит углем,
Чтобы синева
Возвратилась в дом.

Поступил в литинститут им. А. М. Горького в семинар драматургии.

Сохнущие грибы

I

Миг исчез.
Закачалася связка грибов над плитой.
Подберезовик сохлый. Серебристо-седой.
Он души моей кажется звуком.

II

Где шажок этой свежей девчонки,
Что парила в свой час над травой?
Где свет кожи, березово-тонкий?

III

Задохнулся Святым, свежим духом.
Стал я, стал заколдованным,
Навзничь прикованным к воздуху слухом,
Стал в озерной воде отражением, горькою рябью раскованным.

IV

И теперь – говорить о любви?
Так простите же мне безрассудство!
Ох и время охоты, когда собираешь грибы!
Ох, азарт, ты – распутство!
Жизнь минует. Охотничий пыл. Вся любовь.

V

Подберезовый звук. Время сушки грибов,
Что на снисках висят: мои чувства.
Впрочем – суп. К январю я готов,
Будет вкусно.
Вкусен звук серебра, вкусен запах и зов,
Да и будет в желудке не пусто.
Резать, снизывать в связочки – чем не искусство?
Усыхай же нежнее до ломкого хруста,
Колыхайся ж, легчайший улов,
В кружку лью молока я прохладного.
Аромата лесов, духа мятного.
Тихих слов.

Ленинградский вокзал
Трилистник

I

Икар в парке

Гуляя в Петергофском парке,
ты как гусляр в подводном мире,
в воображенье строишь церковь
и возвращаешься к жене,
а здесь вокруг тебя химеры,
и здесь кругом тебя русалки
гуляют в Петергофском парке,
или в неведомой стране.

Лист подорожника на ранку -
стихотворение на память:
корабль в небе с ревом ходит
над паутиной городка, -
не думаю на травы падать,
на восковых прекрасных крыльях,
Ты ждешь меня в аллее парка,
трава причала высока.

II

Татуировка

Татуировка, как украинская ночь, тиха.
И с ней я одинок. А ты меня не слышишь.
Не знать тебе, как ты из глубины стиха,
очаровательница, дышишь.
Не верю внешности твоей, когда смотрю
на фото: на развалину любови.
Остались там навстречу январю
твои содвинутые брови,
в цветочек миленький простецкий сарафан.

И что он трогает мне душу?
Не то, чтоб облегал так живо ситец стан, -
с чего хранить бы мне простой узор?
Послушно
его мне память предлагает? Древний грех,
Так нежен я с тобой, как следовало б с жизнью!
О! был бесспорно я пропащий человек! -
Но что ж теперь-то я к пропащему завистник?

Татуировка на руке: не ты за ней,
но дух элегии прохладной;
чем одиноче здесь, тем ты во мне свежей,
воспоминаний ветер беспощадный
впрок… Разве копятся мелодии в душе
впрок? Разве не одна звучит до темной ночи? -
На раме выткал сна бормочущий клубок
твои таврические очи.

III

Пятна

Сквозь шум, сквозь гам, сквозь плеск вина, сквозь канитель,
сквозь "сновымгодом" – дзынь и безвозвратно,
хмель набегающий и откативший хмель
со скатерти глядят мне в радужные пятна.

Встретил Рейна. Был посвящен в полузащитники его проигравшей команды, и сам научился проигрывать.

Другу Женьке
(песня с понта)

I

Все ты грезишь, одуванчик золотой -
Когда вот уже покрыться сединой
Одуванчику пришлым-пришла пора,
Что хоть вспомнишь ты до снежного утра?

А ведь зазвонит от неги неземной
Вся земля (она в пуху своем бела),
Хоть потом настанет лето за весной,
Уж закачаются чужие купола.

II

А ты, брат, нежишься под небом голубым,
Знай, над речки лоскуточком прошитым.
Все качаешься над низкой ты травой.
Все ты грезишь золотою головой,

Где кузне-они-кузнечики гремят:
Молоточками издергивают стук.
Где в каре-точках никчемно все спешат
Паучки, поводья выронив из рук.

Кто бродил там, кто там песенку свистел? -
Спросят, Женька, – травы желтые вокруг:
В чистом поле одуванчик опустел.
Это осень. Это холод, милый друг.

Отчего же зелень, говори, в слезах?
Или зимы дивных песен не споют?
Есть надежда? Птичья нитка в небесах.
Брось. Прореху голубую не зашьют.