Я кинулся в сторону крика. Там, по-моему, пара ребят обрабатывали Вовика. Я попал одному кулаком за ухо, схватил его, навалился на всю группу. Меня кто-то укусил за локоть - через телогрейку. Что-то с грохотом повалилось на пол, со всех нар дико заорали. На полу под чьими-то ногами захрустели красные звезды, раскалываясь, рассыпались на тысячи огненных осколков. Это мы опрокинули буржуйку, на нас посыпались секции труб, на пол вывалился догорающий уголь.
В битву, кажется, вошли новые легионы, потому что дрались и кричали уже по всему вагону. Вдруг стало светло - зажгли "летучую мышь".
- Разойдись, разойдись! - орал сверху офицер. На мгновение я увидел его перекошенное лицо, с ужасом смотревшее вниз с верхних нар, прыгающий в руке пистолет. В пылу драки некогда было соображать, но мне все же было, честно говоря, неясно, из-за чего Ленька задрался на этих ребят. В городе они что-то не поделили, что ли? Но он ничего об этом не говорил…
При свете лампы я наконец увидел, кого держал за ухо и поливал апперкотами с левой. Это был тонконосый грузин с усиками и с горящими от гнева глазами. Я мгновенно вспомнил: вечером, во время посадки в вагон, мы стояли в строю рядом, и этот грузин по-дружески подмигнул мне. А я сострил: "Гамарждоба не подточит!" Грузин не понял моей остроты, улыбнулся. А Вовик шепнул мне про грузина - красивый парень! Теперь Вовик валялся где-то на полу среди чьих-то сапог и спин. Офицер стал стрелять. Он стрелял в потолок из своего пистолета с диким криком - разойдись!
Драка сразу как-то скисла. Я отпустил грузина, который прошипел мне: "Клянусь памятью отца, живым не будешь!" - и разыскал Вовика и Леньку. Офицер спрыгнул сверху и пошел с лампой и пистолетом в угол, куда его повели. В углу уже сопела толпа, утирая кровь, щупая расквашенные носы и губы. Там на нарах лежала связанная веревкой, с кляпом во рту девушка. Офицер, шепотом матерясь, освободил ее от веревок, вытащил газеты, которыми был забит ее рот. Вся верхняя половина ее была в тени, мы видели только разорванную юбку да две ноги в дешевых чулках и при одной туфле. Девушка сидела и выплевывала изо рта кусочки газетной бумаги.
- Ты откуда? - спросил офицер.
- С разъезда Ламбино, - сказала девушка.
Я так и не смог ее разглядеть…
Через пятнадцать минут, когда сработала вся длинная линия армейской субординации эшелона, поезд по приказанию начальника остановился на каком-то полустанке и девушка сошла.
А утром на узловой станции ссадили наших пятерых призывников. За ними пришли два солдата и хмурый старшина. Солдаты были с автоматами, старшина - с бумагами.
Из нас больше всего досталось Вовику. Будущий народный артист СССР Советского Союза был весьма хорош. Весь следующий день он грустно пролежал на нарах, совершенно не реагируя на глупые шутки приятелей, а рассматривая чудесные северные пейзажи, проплывавшие в широко открытой двери, не отвечал ни на какие вопросы, а только смотрел на себя в маленькое зеркальце. Только к вечеру он повернул ко мне свое печальное благородное лицо, украшенное большим фингалом, и задумчиво сказал;
- А все-таки большая у нас территория!
Я просто готов был его расцеловать!
Утром мы кое в чем разобрались.
Офицер, автор бессмертной фразы "Выходи строиться на построение", оказался пожилым лейтенантом. Он большую часть пути спал, а на остановках выходил из вагона и делал на путях гимнастические упражнения.
Фамилия грузина, который клялся памятью отца, оказалась Сулоквелидзе. Днем мы с ним живо обсуждали подробности ночного боя, в котором Сулоквелидзе лично отбивался от шести рыл, а одного приметил на всю жизнь, найдет хоть из-под земли, и поклялся памятью отца, что убьет его. Но что-то не может его разыскать, наверно, его ссадили. Сулоквелидзе был очень недоволен дракой, особенно потому, что он спал на нарах, его кто-то поднял во сне и, "как идиот, дал в ухо! Как идиот!".
Утром только и было разговоров, что о ночной битве, выяснилось, что пятеро этих ловеласов всю ночь пили, а на разъезде Ламбино схватили стрелочницу и затащили ее к нам в вагон. И первым это заметил… о, этих героев-молодцов было человек пятнадцать. Да, это они. Если бы не они, то случилось бы непоправимое! Ленька внимательно выслушивал все эти рассказы, ни тени улыбки на лице, только изредка вопросик какой-нибудь задаст и снова весь во внимании. Да. Когда врешь, всегда стоит какой-нибудь человек без тени улыбки на лице.
После этого случая, который был истолкован как следствие пьянки, вдоль эшелона на всех остановках стал ходить какой-то майор с палкой. Заметив бегущего призывника с оттопыренным карманом, майор отбирал у него водку, брал бутылку двумя пальцами, разжимал их, и бутылка, подобно авиабомбе, на глазах орущего эшелона взрывалась на рельсах. Это было очень печальное и нравоучительное зрелище. И никто теперь не пьет водки. Пьем только воду. Вон как раз Ленька с фляжкой бежит по рельсам. В дверях в это время появился наш сонный лейтенант. Ленька стал залезать по лестнице в вагон.
- А ну-ка дай попить, - сказал лейтенант.
- Самим мало, товарищ лейтенант, - взмолился Ленька, - на восемь человек несу!
- Да мне один глоток! - обиженно сказал лейтенант.
Тут, как всегда, Вовик влез в чужое дело:
- Дай ему, Ленька, чего ты?
Ленька полосонул Вовика взглядом, опять стал хныкать:
- Вы на него, товарищ лейтенант, внимания не обращайте, он у нас в детстве с дерева упал!
- Да что тебе, воды жалко? А ну-ка дай! - разозлился лейтенант.
Он вырвал фляжку у Леньки, открыл ее, сделал глоток. Потом, не отрываясь от фляжки, покосился на Леньку, но пить не бросил.
- Ххха! - наконец выдохнул он, переведя дыхание. - Хорош гусь! Как фамилия?
- Шнурков!
- Запомним!
Ленька завернул крышку фляги, мигом на нары.
- Артист! - укоризненно сказал он Вовику. - Во фляжке водка!
Мы так запрыгали, что с нижних нар разом заорали:
- Эй вы, верхние, песок не сыпьте!
Вот так мы ехали на север, поезд лязгал на стрелках, в широком экране открытой двери плыли ели, ели, названия станций, озера, облака. Встречные полярные экспрессы проносились мимо нас на разъездах, сверкая привернутыми к столикам оранжевыми абажурами. Шли дожди. На серых водах лежало серое небо. Темно-зеленые трелевочные тракторы КТ-12 ревели в непролазной грязи дорог, на вершинах темных сопок лежали мокрые снега. Нас ждала Советская Армия, место, предназначенное страной для сильных и молодых мужчин. За серыми дождями, вот тут слева, лежали другие государства, чьи министры распинались в своих добрых чувствах к нам, а на равнинах аэродромов стояли дежурные звенья самолетов серии "Ф" с атомными бомбами на борту. И пилоты, знавшие назубок курсовые и выход к цели, валялись в скафандрах на черных кожаных диванах дежурок. И атомные лодки высовывали у наших берегов змеиные головки перископов. И молодые ребята в ботинках и гольфах пели на казарменных плацах веселые песни. Вон те горы - они уже не у нас. Они уже в НАТО…
Над городом шел снег, густой, мокрый. Нас выстроили на перроне, пересчитали. Мы пошли по доскам перрона, разбрызгивая по сторонам мокрый снег. Мы пошли, а Ленька остался. Он ехал дальше. Эх, Шнурков, каким бы ты стал нам товарищем в эти предстоящие три года! Пока, Ленька! Не судьба…
- Рыжий, Рыжий! - закричал кто-то, я обернулся - это бежал Ленька, проскальзывая, как на коньках, по мокрому снегу. - Я подарок тебе припас, - сказал он.
И вынул из кармана нож тбилисского производства.
- Пригодится, - добавил он, - со стопором.
Так мы расстались.
Через полтора года во время больших учений я вдруг увидел Леньку в кабине артиллерийского тягача, в колонне, что шла к нам навстречу. Он тоже узнал меня, высунулся из окошка и что-то долго кричал, но из-за грохота колонны ничего нельзя было разобрать…
Похороны
- На границе, в ста километрах от нашей части сосредоточено пятьдесят семь вражеских атомных пушек!
- При встрече офицера голова четко поворачивается, подбородок приподнят, рука…
- Радиостанция, которая перед вами стоит, предназначена для связи полк-дивизия, полк-полк. На передней панели мы видим…
- Рот-та, подъем!
Шлепанье босых ног, со второго этажа коек - прямо на пол, белые, отмытые в бане пятки - восемьдесят пар разом - стукаются о крашеный пол. Брюки - раз!
- Пять секунд прошло!
На одну пуговицу - черт с ними, с брюками… Портянки - раз, раз, комом в сапог, торчат из-за голенища, но не идти же!
- Десять секунд прошло!
- Патриотизм, чувство преданности Родине отличают солдата Советской Армии…
Теперь в гимнастерку… колом стоит от вчерашнего пота… с хрустом гнется…
- Рот-та, становись!
"Дорогая мама! Вот мы и прибыли на место. Теперь пиши мне по адресу: Мурманская область, воинская часть…"
Ремень перехвачивает талию, а уж боком видно - строй начинает сбегаться. Раз, два, прыгнул, растолкал других плечом, встал. Вот он я, защитник!
- Автомат Калашникова имеет откидной приклад для технических родов войск, которым и принадлежит наша часть.
- Первый взвод - на разгрузку угля, второй - на лесобиржу, третий - в распоряжение дежурного по части.
- Строились двадцать две секунды. Плохо. Придется повторить. Рота - отбой!
- Запомните, что вы служите в округе первого класса, то есть в округе, который граничит с государством - членом НАТО. Показываю на карте…
- Первый взвод - на уборку территории, второй - на строительство парка машин, третий - в распоряжение дежурного по части.
- Рот-та, подъем!