Обычно в это время Ленька начинает, гнусно фальшивя, насвистывать "Я на речку шла", значит, все в порядке. Сцена не нуждается в дальнейшем развитии.
- Да, дедушка, - говорит Вовик, - продукт твой хорош, и сразу видно, что на перегное.
- На самом! - подтверждает дед.
- Но у нас отсутствуют пенёнзы, мы, правда, на правах общественников-дегустаторов можем подтвердить перед всем базаром или перед другим любым честным собранием, что огурчики у тебя отменные!
- Поэтому к тебе и обращаемся, - говорит Ленька, выглянув из-за наших плеч.
Мы организованно отходим, прикрывая Леньку, у которого под телогрейкой бугрится добыча.
- Покупщики! - презрительно кричит нам в спины дед. - Таких покупщиков на базар пускать не надо!
Необъяснимый феномен - к старику мы приходили четыре дня. К одному и тому же старику четыре дня подряд. Как он нас не запомнил - совершеннейшая загадка. Склероз. Не курите, дети! И никогда не пейте водки!
По вечерам мы ходили ужинать в ресторан речного вокзала. Помещался он на втором этаже огромного деревянного дома. Входящего в это грязное помещение сразу же поражало гигантское панно, занимавшее всю стену. На панно были изображены атлетические моряки в полной парадной форме и девушки в купальных костюмах с глупыми лицами. Все они бежали куда-то по обрывистому берегу реки. По реке, в свою очередь, плыл, свирепо дымя, большой пароход. Река была темно-синяя, небо - голубое, облака - белые.
Мы усаживались в углу, брали рыбу, хлеб, водку. Грязный зал ресторана, покачиваясь, плыл в табачном дыму промозглой речной ночи. Неведомый человек, заводивший пластинки, ставил через одну песню "Замела метель дорожки, запорошила", и это напоминание о близком снеге, о зиме звучало как эпиграф к нашей будущей жизни. Леньке песня нравилась очень, он, грустно подперев голову добротным кулаком, на котором были выколоты две горы, солнце, встающее из-за них, и слова "Привет из Заполярья", тихонечко нахныкивал эту песню.
- Законное произведение, - говорил он.
- Дрянь, - говорил Вовик, - бугешничек для комсомольского актива.
- Ты, Ленька, с Вовиком не спорь, - говорил я, - он у нас после армии станет народным артистом СССР Советского Союза. Понял? У него корреспондентки из газет будут мнение насчет песен спрашивать. Он будет отвечать на молодежные анкеты: "Что бы вы сказали, если бы вы первым из людей увидели пришельца из космоса?"
- Я б ему сказал, - сказал Ленька, - иди ты!..
- Вот видишь - это сказал бы ты, а народный артист СССР Советского Союза тов. Красовский ответил бы по-другому. Кроме того, его отца прокляла католическая церковь. Не каждый день бывает.
- Трепешь, - сказал Ленька. - Вовик, правда?
- Он написал статью против Ватикана, и за это ему три дня пели анафему во всех католических церквах, а Папа Римский проклял его.
- Дела, - сказал Ленька. - А вот моего отца никто не проклял. Он, правда, статей не пишет… Может, от этого?
- Все возможно…
Если старик с огурцами отличался жутким склерозом, то наш Ленечка, он наоборот - феноменальной памятью. Особенно хорошо он помнил один анекдот, который рассказывал нам каждый раз, как только мы выпивали.
- Я вам лучше, кореша, анекдот расскажу!
- Валяй.
- Хороший анекдот.
- Ну валяй-валяй!
- Спрашивают у парня: как фамилия? А он отвечает - вербованный! А звать-то? А он говорит - шесть месяцев!
Мы смеемся, Вовик бьет маленьким сильным кулачком по столу, подпрыгивают тарелки, подпрыгивают ворованные огурцы с прилипшими к ним махорочными квадратиками, девушки в разноцветных купальниках глупо улыбаются на бегу. Мы - призывники Советской Армии, общепринятым путем провожающие свою прошлую жизнь. Мы еще не знаем, как она называется. Детство, отрочество, юность? Студенчество? Годы работы на производстве? Нет. Только через несколько дней мы узнаем - да и то не из официальных реляций, а просто так, из разговоров, что все, что было до того дня, когда мы переступили порог казармы, - детство, школа, друзья, обиды, пионерские лагеря, первая любовь, первое понимание отчизны, страх перед женщиной и неизъяснимая тоска при виде летних закатов, вся многозначительность молодой жизни, где каждый день наполнен до краев самосознанием, и - мало того! - все, что будет после армии - женитьба, дети, их судьбы, смерть родителей, наши собственные смерти, - все это называется одним словом - гражданка. И "гражданка" не в смысле - женщина, а "гражданка" в смысле - жизнь.
Перед медицинской комиссией, голые, красные от молодых врачих, мы с Вовиком попросились в горнострелковые войска (в чем нам было отказано - нет такого у них наряда), а Ленька Шнурков - когда его спросили, в какие войска желаете - с гордо поднятой головой шагнул почему-то вперед и громко выкрикнул:
- Жалаю в партизанские!
В этом ему тоже было отказано.
Вечером - погрузка в эшелон. Нас долго строил и выравнивал какой-то офицер. В темноте не было видно его чина. Он явился автором очаровательной фразы: "Выходи строиться на построение". Кроме того, он беспрерывно говорил - а ну! "А ну подравняться! А ну прекратить разговоры!"
В вагоне - так называемом пульмане - мы мигом захватили верхние нары с видом на дверь и валялись там, свесив головы. Внизу затопили буржуйку. Около нее сидел на полене маленький парень и грустно подшуровывал кочергой. Туманная и сырая ночь, невыразимо томительная и печальная, плыла над мокрыми рельсами. Где-то за путями над ребристыми крышами товарных вагонов висел одинокий фонарь. Восемьдесят человек лежали на нарах нашего вагона, переговаривались вполголоса, как на похоронах. Кто-то в углу, в темноте, попробовал гармошку, она дважды пиликнула и смолкла.
Наконец лихо, по-разбойничьи крикнул паровоз, состав с грохотом дернулся, чай плеснул из кружек на буржуйку. Свет от фонаря медленно пополз по вагону, стал уменьшаться, превратился в щелку и пропал.
В углу вагона кто-то ужасно взвыл:
Вологодские девчаты
Носют сини трусики!
Ленька подался вперед и закричал:
- Эй ты, чурка с глазами, заткнись!
В углу замолчали.
- Это что там воняет? - спросил чурка с глазами.
- Жаль, морды твоей не видать! - сказал Ленька.
- А ну отставить разговоры! - крикнул сверху невидимый офицер. Он чиркнул спичкой и зажег лампу "летучая мышь".
- Утром встретимся возле околицы! - пригрозил в темноту Ленька.
Мы стали укладываться, но встретиться с ребятами из того угла нам пришлось не утром. Гораздо раньше. Впрочем, я не могу сказать точно, что это были именно те ребята. Потому что темно было…
Было темно, когда меня толкнул в бок Ленька:
- Дай спичек!
- Каких спичек? Спички у Вовика!
- Вовик, Вовик, дай спичек!
- Ну кончайте, кончайте, ну дайте поспать, - захныкал Вовик. - Спички вчера рыжий клал за щеку!
- Да не брал я их!
На всех нарах храпели, в иных местах с прикриком. В углу слышались какая-то возня, приглушенный шепот, мне показалось, что там выпивают. Поезд медленно набирал скорость - по-моему, мы только что стояли и вот отъезжаем. Да, точно. Вагон страшно залязгал на стрелке, путь снова стал одноколейным, мы уезжали с какого-то разъезда. Как выяснилось впоследствии, этот разъезд назывался Ламбино.
- Пацаны, - тихо сказал Ленька, - есть дело. Мне кажется, в том углу обижают маленьких.
- Каких маленьких? - спросил Вовик.
- Сейчас разберемся. Только бить сразу, долго не разговаривать.
И он спрыгнул на пол вагона. Что за черт? Мы за ним. Ленька чиркнул спичкой, посветил в угол. Там шевелилась груда тел, чей-то резиновый сапог упирался рифленой подошвой в доску, ограждавшую нары. Вдруг я увидел, что на полу под нарами валяется женская туфля. Очень маленькая. И стоптанная. Спичка погасла. Тотчас из угла вылетел луч фонаря и уперся Леньке в лицо. Ленька не заслонился, только голову нагнул и сунул руки в карманы телогрейки.
- А ну-ка, бакланы, давай сюда, - тихо сказал он.
- Ах ты, сука! - сказали из угла.
С нар прыгнули три или четыре парня.
- Я ж как дам… - тихо объяснил Леньке кто-то из них.
- Ну-ка! - по звериному закричал Ленька и, кажется, вмазал!
Было темно, поэтому никто не мог оценить Ленькиного удара. Я схватил какого-то парня, от которого пахло водкой, и провел заднюю подсечку, провел по всем правилам, как надо. Парень сразу же исчез из поля зрения моих рук, с криком упал. Прекрасно! Посмотрим, что… Рраз! Я получил удар в ухо! Но какой удар! Мужицкий, с размаху, когда бьют рукой, точно пропеллером вертят! Достойно! Я кинулся в сторону, откуда меня ударили, и наткнулся на ожидающую руку, согнутую в локте, с растопыренными пальцами, готовыми схватить за что придется и рвать, рвать на части! Ну, слава Богу! Я захватил его руку и, пока он свободной рукой неумело тыкал мне в грудь и лицо, провел бросок через плечо, точно так, словно стоял в институтском зале на матах под хмурым взглядом Гены Штольца, своего тренера, чемпиона СССР. "Ну куда, куда? - кричал он мне недовольно. - Твой козырь - ноги!"
Парень, брошенный мною, кажется, до пола не долетел, а упал на кого-то, потому что там дерущиеся засопели еще сильней, да и удара не слышно было.
- Рыжий! - отчаянно завопил откуда-то Вовик.