- Носки на ширине ступни. Ну что вы выставили живот, как директор пивзавода. Видеть грудь третьего человека… Еще раз - равняйсь!
- Рот-та, отбой!
- Эти уколы являются обязательными для всех военнослужащих Советской Армии. Они предохраняют от брюшного тифа, от…
- Рота, подъем, тревога!
Здравствуйте! Только приехали - уже тревога. Даже службу понять не успели. Брюки-портянки-сапоги-гимнастерка-ремень. Есть!
- Одеть бушлаты!
Ого, это что-то новенькое.
- Курящие, шаг вперед!
Махорку давать ночью будут, что ли? Шагнули. Некурящие - человек пять - стыдливо топчутся на месте.
- Несмотря на неоднократные предупреждения, кто-то курит в казарме. Сегодня ночью дежурный по части обнаружил на полу в вашей казарме окурок. Вот этот. Его следует убрать из казармы. Выбросить. И выбросить так, чтобы всем запомнилось - курить в казарме нельзя! Некурящие, встать в строй к курящим. Это на тот случай, если станете курить - чтоб наука. Рота, напра-во! На выход шагом марш!
Ночь. Прожектора на крышах. Ветер с залива. Надо, пожалуй, застегнуть бушлат на крючок. Не продуло бы со сна.
- Вовик, застегни бушлат.
- А что, ты думаешь - пойдем куда-нибудь?
- Наверно.
- Идиотизм!
Ага, несут носилки. На них два одеяла, на одеяле лежит простыня. На простыне - баночка, в баночке - окурок. Направо. Шагом марш. Дорога в гору. Потом вниз. Направляющие, короче шаг. Подтянись. Дорога входит в лес. Ветер. Низкие елки гнутся и пляшут под ветром. Дорога вверх. Наша очередь нести носилки. Бери, Вовик! Носилки тяжелые, только странно все это. Неужели нельзя по-человечески сказать? Нельзя курить в казарме, и точка. Направляющие, шире шаг. Дорога идет вниз. Ночь. Темнота. Елки пляшут под снегом. Сапоги месят снег. Щеки мокрые, снег стекает по щекам, тает на подбородке. Рота, стой. За елками виднеется какая-то ограда, за оградой - кресты. Кладбище. Ну-ка, выкопаем здесь могилу для проклятого окурка! Ну-ка, похороним его здесь, в мерзлом грунте Мурманской области, на окраине городского кладбища! Ну-ка, закопаем здесь в земле старые свои привычки, свою старую жизнь под названием "гражданка"! Шустрей, шустрей лопатами! А где лопата не берет - ломом, ломом! Нам еще немало рыть этой каменной землицы за три года службы в Заполярье. Окопы, блиндажи, землянки, боевые позиции, ходы сообщения, индивидуальные укрытия, аппарели для машин - сквозь снег к земле, сквозь землю вниз, в ямку от пуль и осколков, от взрывной волны и атомного света. Вот и холмик насыпали над окурком, над гражданской жизнью. Рота, становись, равняйсь, налево, шагом марш!
Теперь мы несем пустые носилки. Без окурка. На границе, с другой стороны ее смотрят в нашу сторону пятьдесят семь атомных пушек. Так что не курить в казарме!
Приехал папа
Сержант Леша Винокуров настолько изящен и блестящ, насколько вообще может быть изящен и блестящ сержант. Грудь полна начищенных наград, талия гимнаста, чуть ушитые, невероятно по-армейски модные брюки-галифе, статность, недостижимая в природе. Между нами он смотрится, как графиня на вечеринке у сапожников. Ко всему Леша умен, красив, спокоен и имеет первый класс. Их всего-то пять человек в нашей части - радистов первого класса. Это для нас просто боги, спустившиеся на землю для того, чтобы научить остальных людей манипулировать телеграфным ключом.
Леша входит в класс - это картина! Он вопрошающ и строг, готов к шутке и энергичен. Рука его четко опускается вниз, подворотничок сверкает белизной. Он ждет доклада. Докладывает Вовик. Зацепившись за табуретку и повалив ее, он вразвалочку выходит в центр класса и виновато, с извиняющейся интонацией говорит:
- Рота, встаньте. Товарищ сержант, рота собрана для занятий.
- Отставить, - говорит Винокуров. - Красовский! Разве так докладывают? Мы ж с вами не на гулянке. Что вы стоите передо мной, как директор пивзавода? Пузо вперед, гимнастерка скомкана… Распрямите плечи, больше… больше!
Вовик распрямляет плечи и становится похожим на индюка.
- Выйдите из класса. Выйдите, а я вам доложу.
Вовик с постной физиономией вышел из класса и через секунду постучал в дверь.
- Можно?
Винокуров чуть улыбнулся, рота засмеялась.
- Давайте с вами так договоримся, - сказал Винокуров, - мы с вами сыграем спектакль. (При этих словах Вовик посмотрел на сержанта, как старик на мальчика.) Да, да, спектакль. Вот, предположим, вы - сержант. Допустим на минутку такое положение. Сержант, когда входит в класс, где должны проводиться занятия, не стучит. Просто входит, и все. Уяснили?
- Разумеется, - сказал Вовик.
- В армии нужно говорить - так точно.
- Зачем? - сказал Вовик. - Смысл-то один!
- В армии нужно говорить - так точно. Ну, идите.
Вовик вышел из класса, резко вошел.
- Рот-та, встать! - скомандовал сержант Винокуров.
Мы вскочили, как на пружинах.
- Товарищ рядовой! - четко отрапортовал Винокуров. - Рота собрана для проведения занятий по станционно-эксплуатационной службе. Докладывает сержант Винокуров!
Вовик опустил руку и вдруг протянул ее сержанту. Винокуров растерянно пожал ее.
- Ну что ж, хорошо, - похвалил Вовик сержанта.
Весь класс засмеялся так, что к нам прибежал ротный командир.
Он распахнул дверь и стоял в проеме, занимая все пространство своей гигантской фигурой.
- Рот-та, встать! - грозно скомандовал Винокуров.
- Отставить, - сказал ротный. - Что за шум?
Он говорил, наклонив голову вниз, сливая вместе все согласные, и словно прислушивался к тому, что сам говорит. Во всяком случае, никогда нельзя было понять - будет он тебя распекать сейчас или обойдется остротой.
- Да вот, товарищ капитан, - сказал Винокуров, - пока молодые солдаты докладывать как следует не умеют. С рядовым Красовским репетируем. Нет нужной выправки. Пока.
- Да, - сказал ротный, - Красовский мешковат. Товарищ на строевой подготовке выпускает себя из рук. Куда его погнет, туда он и опустится. Это у него коренной недостаток. А вы, товарищ сержант Винокуров, по основной дисциплине хорошенько их гоняйте. Хорошенько. Если по основной дисциплине неуд - то можно дальше не стараться, калории не тратить. Отдадим в пехоту, иди там гоняй на пузе в снегу… Ну, хорошо. Здесь рядовой Буйко есть?
Из-за последнего стола поднялся грустный солдат с покатыми плечами.
- Это я.
- Ага, - сказал ротный, - ну мы с вами еще встретимся. Садитесь. Сержант Винокуров, продолжайте занятия.
Ротный ушел, мы встали, сели, но все уже глядели не на сержанта Винокурова, а на этого таинственного рядового Буйко. Чего это они с ротным не поделили?
- Ну, вот с чего мы сегодня начнем, - сказал сержант Винокуров.
Он включил приемник, смонтированный в тумбе стола, и переключил его на динамик. Оттуда посыпалась пулеметная морзянка - я просто не представлял себе, как можно так быстро манипулировать ключом. Горячее сердце информации билось в этой передаче, в стремительных точках и тире, отделенных друг от друга крошечными промежутками времени. Ах как много людям, оказывается, надо сказать друг другу! В динамике билось само время, раздробленное в стеклянное крошево звуков, ревел язык нового века, лаконичный, отточенный электрическими разрядами до идеала. Это была музыка, какой-то странный вид ее, сработанный тональностью передатчика, мощностью его ламп да сухой рукой радиста. И мы сидели в этом классе, как темные лесные частушечники, попавшие вдруг на концерт Баха и где-то по-звериному уже понимавшие величие и огромность звучащей музыки, но еще будучи не в состоянии ею насладиться и осознать.
Винокуров выключил приемник.
- Это шла погода по области, - сказал он. - Если вы с желанием будете учиться, гарантирую, что через десять месяцев вы будете читать такую передачу так же свободно, как я.
Все вздохнули. Это казалось несвершимым.
- Ну, конечно, может быть, не так, как я, - улыбнулся Винокуров, - но будете. А пока мы начнем с цифр. Единица. Запишите: точка, четыре тире. Ти-та-та-та-та. Вот как она звучит.
Винокуров сел за ключ. Ти-та-та-та-та. Ти-та-та-та-та.
- У нас есть такой прием: почти каждый знак при обучении - ну, чтобы легче было запомнить, - называют сообразно звучанию. В учебниках этого, конечно, нет. Это наша маленькая хитрость. Вот единица: ти-та-та-та-та. Получается: при-е-хал-па-па. Похоже? Ти-та-та-та-та. При-е-хал-па-па.
Да, действительно похоже. Вовик кусает губы от смеха, толкает меня в бок. Смешно. Приехал папа. Ну и шутки откалывает жизнь! Но мы зубрим на слух и этого неизвестно откуда и зачем приехавшего папу, и двойку зубрим - "я на горку шла", и тройку - "купите сахар".
- Запиши себе в книжечку, а то из головы вылетит! - шепчет мне Вовик. - У тебя же склероз!
Он намекает на мой дневник. Да, да, как бы не так! Приехал папа - это уже на всю жизнь. Без записи. Без книжек. Скоро нам по ночам будут сниться мелодии из телеграфных сигналов. Купите сахар! Это скоро станет нашей военной профессией!
Когда занятия подходили к концу, в класс снова вошел ротный.
- Ну хватит, - сказал он Винокурову, - все марш из класса. Буйко, останьтесь!
- Рыбин, - сказал сержант Винокуров, - уберите класс.
- Слушаюсь!
Ротный сел за пульт, огромной веснушчатой рукой придвинул к себе первый попавшийся бланк радиограммы и буркнул в сторону Буйко, сидевшего в робком ожидании:
- Принимай!
Навалясь левой рукой на стол, он начал передавать. Я тихо ходил по классу, собирая исписанные листки, бланки радиограмм, и, как пишется, "был невольным свидетелем происходящего".