Всего за 239.9 руб. Купить полную версию
Характеризуя положение, в котором Троцкий оказался после московского процесса, секретарь II Интернационала Ф. Адлер писал: "Речь идет о попытке лишить Троцкого права убежища в Норвегии и воздвигнуть против него травлю, которая отняла бы у него возможность существования на всем земном шаре".
Стремясь прорвать информационную блокаду, Троцкий возбудил дело по обвинению в диффамации против двух норвежских журналистов - сталиниста и фашиста, которые повторяли в своих статьях инсинуации советской печати. Норвежский суд принял дело к рассмотрению. Тогда Трюгве Ли добился издания нового исключительного декрета, предоставлявшего министру юстиции право запрещать "интернированному иностранцу" ведение каких-либо судебных процессов. На основе этого декрета Ли воспрепятствовал попыткам Троцкого привлечь к суду клеветников и в других странах. "Министр юстиции, - вспоминала Н. И. Седова, жена Троцкого, - сообщил Троцкому, что он не должен возбуждать судебные иски где бы то ни было, пока он остается в Норвегии. Это означало, что он не имеет вообще никаких прав. Мы начали опасаться, что, несмотря на то что мы были лишены советского гражданства, норвежское правительство может выдать нас ГПУ".
В ожидании новых провокаций Троцкий успел переслать своему сыну Льву Седову распоряжение о передаче своего архива в Парижский филиал Голландского института социальной истории, дабы избежать его похищения агентами НКВД. Директором этого филиала был эмигрант-меньшевик Николаевский, в честности которого Троцкий не сомневался. Ближайшие сотрудники Седова - Зборовский и Лола Эстрин - перевезли первую часть архива в помещение института. Спустя несколько дней после этого на институт был совершен налет, в ходе которого было похищено 85 килограммов документов; все остальное, включая находившиеся в помещении деньги, осталось нетронутым. Рассказывая об этом преступлении, парижская эмигрантская газета "Последние новости" сообщала: французские "полицейские инспектора заявили, что техника всей операции… до этого дня была абсолютно неизвестна во Франции. Только иностранные "профессионалы", снабженные специальными аппаратами, могли произвести такую работу".
В середине 50-х годов Зборовский, находившийся тогда в США, был разоблачен как агент НКВД и был вынужден дать показания американским властям. В 1955 году Николаевский писал Суварину по поводу этого расследования: "Слышали о провокации "Этьена" (кличка Зборовского. - В. Р.), секретаря покойного Седова? Это он… привез тогда так называемый "Архив Троцкого" в институт на Рю Мишлэ и сам же сообщил по начальству для кражи. Теперь признал, хотя утверждает, что к похищению прямого отношения не имел. Рассказывал, что были разочарованы: оказались одни газеты [троцкистских групп] со всех концов мира".
На слушаниях сенатской подкомиссии по вопросам национальной безопасности Лола Эстрин (сменившая после второго брака фамилию на Даллин) показала: в 1955 году Зборовский рассказал ей о своей беседе с резидентом НКВД после похищения архива. В ней Зборовский выразил беспокойство по поводу возможности своего разоблачения, поскольку налет был совершен спустя всего несколько дней после передачи архива в институт, о чем, кроме него, знали только Седов, Николаевский и Эстрин, которые никак не могли быть заподозрены как осведомители НКВД. В ответ на это резидент ответил, что налет был совершен в ночь на 7 ноября, потому что парижская резидентура "хотела сделать подарок Сталину к годовщине Октябрьской революции".
Размышляя над возможностью дальнейших провокаций сталинистов, Троцкий обратил внимание на формулировку, содержавшуюся в приговоре московского суда: "Троцкий Лев Давидович и его сын Седов Лев Львович, изобличенные… в непосредственной подготовке и личном руководстве организацией в СССР террористических актов… в случае их обнаружения на территории Союза ССР подлежат немедленному аресту и преданию суду Военной коллегии Верховного Суда Союза ССР". В этой связи Троцкий ставил резонный вопрос: "При помощи какой техники Сталин надеется обнаружить меня и моего сына на территории СССР?" Он считал, что эта формулировка свидетельствует не только о намерении Сталина добиться его выдачи норвежскими властями, но и о планах похищения его и Седова.
Похитить Троцкого в Норвегии было практически невозможно. Иная ситуация существовала во Франции, где НКВД обладал широко разветвленной агентурой. Как показал в 1956 году на слушаниях сенатской подкомиссии Зборовский, ему было поручено доставить Седова в определенное место, где последнего должны были похитить, чтобы затем насильственно переправить в Советский Союз. Провал этого плана Зборовский объяснял тем, что он саботировал приказ, поскольку он "противоречил его убеждениям".
Вплоть до конца 1936 года норвежские власти продолжали задерживать письма, которые Троцкий посылал своему сыну, адвокату, друзьям. До адресатов Троцкого доходили лишь некоторые нелегально переправленные записки, написанные химическими чернилами.
В октябрьском номере "Бюллетеня оппозиции" была помещена краткая записка Троцкого: "Простите, что я не могу прислать вам обещанную к будущему номеру "Бюллетеня оппозиции" статью о процессе… но вы сами скажете, я в этом уверен, все необходимое об этой гнусной амальгаме".
В том же номере журнала была помещена статья Л. Седова "Московский процесс - процесс над Октябрем", вскоре изданная отдельной брошюрой под названием "Красная книга о московском процессе".
Антисталинский блок
В главе "Красной книги" под названием "Что же было на самом деле?" Седов сообщал о попытке оппозиционных группировок сформировать в 1932 году антисталинский блок. В этой связи он описывал обстановку в стране, сложившуюся к тому времени: "Административное уничтожение классов в деревне и принудительная "сплошная" коллективизация в корне подорвали сельское хозяйство. Диспропорции в советском хозяйстве приняли невиданные размеры: между промышленностью и сельским хозяйством, внутри промышленности; катастрофическое состояние качества, отсутствие потребительских товаров, инфляция, полная разруха транспорта. Материальное положение масс все ухудшалось, недоедание перешло в настоящий голод. Миллионам новых рабочих не хватало жилищ, они обретались в бараках, часто без света, в холоде, в грязи. По стране прошла эпидемия сыпного тифа, какой не было со времен гражданской войны. Всеобщая усталость и недовольство начали прорываться наружу. Рабочие начали все чаще прибегать к забастовкам; в Иваново-Вознесенске были крупные рабочие волнения… На Кавказе и на Кубани шла настоящая малая гражданская война. Все усиливающиеся в партии растерянность, недовольство и недоверие к руководству перекинулись и на аппарат. Разговоры о том, что Сталин ведет страну к гибели, можно было услышать повсюду: среди старых большевиков, среди рабочих, среди молодых комсомольцев".
В этих условиях, продолжал Седов, произошло известное оживление ранее капитулировавших групп троцкистской оппозиции, а также групп зиновьевцев, правых и др. "Вероятно, люди из разных групп и кружков искали личного сближения, связей друг с другом. Наиболее смелые, может быть, поговаривали о том, что хорошо бы создать "блок"".
Заявляя, что несломленные троцкисты не блокировались ни с одной из этих групп, Седов добавлял, что их "политически непримиримое отношение к капитулянтству не исключало отдельных личных встреч или обмена информацией - но не больше того".
Касаясь показаний на процессе Смирнова и Гольцмана, Седов писал, что между ним, Седовым и Смирновым в июле 1931 года действительно произошла беседа во время их случайной встречи в берлинском универсальном магазине. При встрече Смирнов заявил, что "[…] нынешние условия в СССР не позволяют вести никакой оппозиционной работы и что во всяком случае надо ждать изменения этих условий… В политических вопросах собеседники установили известную близость взглядов". В конце беседы была достигнута договоренность о том, что, "если представится возможность, И. Н. Смирнов пришлет информацию об экономическом и политическом положении в СССР, с тем чтобы помочь здесь, за границей, правильнее ориентироваться в русских вопросах".