Жаргонные единицы маркируют роли персонажей внутри социальной группы. Например, в лагерном языке козел - ‘заключенный, продавшийся администрации’; мужик - ‘заключенный-работяга, не принадлежащий группировке воров’; шнырь - ‘уборщик, слуга’; штабной - ‘стукач’, шестерка - ‘заключенный, выполняющий мелкие поручения’, и др. Роли фиксируются как в ремарках автора, так и в речи персонажей. Например:
Штабной вдруг замер и испуганно оглянулся на дверь.
– Не проболтайся, земляк, – жарко зашептал он. – Церковнику сгубить человека – одно удовольствие. На всех пересылках его знают. Из высшей хевры. Шепнет словечко – и каюк.
Заскрежетал ключ, и в камеру вернулся Церковник.
– С легким паром! – подобострастно осклабился Штабной.
Ср.:
– Сволочуга эта меня за "шестерки" держал – даже в лабаз за хавкой должен был ходить.
Жаргонизм вклинивается в нейтральное авторское повествование о судьбе персонажа-лагерника: Вадим по кличке Могильщик откинулся примерно год назад. Глагол откинуться в контексте реализует значение "освободиться из мест заключения" и демонстрирует социальную и эмоциональную близость автора к его героям.
В отдельных случаях можно говорить об образной функции жаргонной лексики, например в составе сравнения:
Еле втиснулись в коробку киоска, габаритами напоминавшую мне "стакан" – тюремный пенал, где "спецконтингент" стоя ожидает вызова на допрос.
Жаргонные элементы составляют основу диалогической речи персонажей, служат сигналами принадлежности персонажей к определенному (криминальному) кругу, то есть участвуют в формировании оппозиции "свой – чужой>. Например:
– Соображаешь, Монах, есть у тебя серое вещество в черепке.
– У нас говорят "масло". – усмехнулся я и прикурил новую сигарету от старой.
Жаргонизмы функционируют в диалоге как контактоустанавливающие средства, с помощью которых достигается коммуникативная кооперация:
– Давно телевизор смотришь? – спросил он, закуривая папиросу.
Заметив мое удивление, ухмыльнулся:
– Из желторотых, что ли? Телевизор – это вон та лампочка за стеклом. Кликуха?
– Монах. Кстати, когда я сидел, у нас телевизором тумбочку с продуктами называли.
– Ну да. Это в тюряге. А я Церковник. Не слыхал?
– Не приходилось…
– Могешь просто Петровичем звать. Давно от Хозяина? По каким статьям горишь?
– Год как откинулся. Сейчас угон шьют.
– Двести двенадцатая? Фуфло. А у меня букет: разбой и сопротивление при задержании. Чую, чертова дюжина строгача корячится. По ходу, в зоне отбрасывать копыта придется.
Персонажи, представляющие среду милиционеров, переходят на жаргон, чтобы войти в контакт, завоевать доверие заключенного, завербовать его. И в этом случае актуальна оппозиция "свой – чужой":
– А ты мне нравишься, – неожиданно заявил полковник. – Терпила твой законченная сволочь был. За "мокруху" не переживай – спишем на случай суицида. За что он срок тянул, знаешь? Мамашу родную придушил, когда та на опохмелку не дала. Так что туда ему и дорога. А завхоза я списал на прямые работы. Не справляется. Не пойдешь на его место?
В кругу "своих" жаргонная реплика-стимул соединяется с жаргонной репликой-реакцией, то есть диалог структурируется в границах субъязыка, имеющего абсолютно специфические лексические единицы.
С помощью жаргонных слов и выражений, а также "кликух", персонажи выражают эмоции и формулируют "деловые" предложения:
– Тяжело на сердце, – вздохнул Дантист. – Обрыдло все! Предчувствую палево. В натуре.
– Бросай эту кодлу – враз полегчает!
Ср.:
– Лады. Тогда давай приколемся по делу. Думаю, такое мелкотравчатое существование тебе скоро прискучит. Ваш рэкет на дураков, бесперспективен. Нарветесь на серьезных "деловых", и полетят ваши буйные головушки. Согласен?
– Да. Но надо же чем-то занять пацанов.
– Занятие подыщется. Вот сегодня, например, Киса приглашает тебя с друзьями на банкет в "Большой Урал". Платит он. В кайф такое занятие?
В составе диалогических структур встречаются жаргонные единицы, обозначающие понятия из сферы нетрадиционных сексуальных отношений:
Обиженный - ‘педераст’; дырявый - ‘пассивный гомосексуалист’ и др. Подобная лексика – своего рода примета лагерного речевого быта:
– Устрой-ка этого дикого баклана в камеру! – распорядился майор прапорщику ШИЗО, злорадно ухмыляясь. – Пусть переспит с опушенными. Полагаю, голубые его живо в свой цвет перекрасят!
Жаргонизмы в контексте диалогического взаимодействия соединяются не только с просторечными, разговорными, нейтральными, но и с книжными словами и словосочетаниями. Последнее приводит к стилистической конфликтности и усиливает впечатление сниженности:
– Рвем когти! – рявкнул Мохнатый, бережно устраивая у себя на коленях чемоданчик.
– Срослось? – поинтересовался я у Ворона.
– Дело выгорело. Товар с нами. Но сторож, падло, вдруг решил показать служебное рвение, и если бы Мохнатый его не оглушил, мы бы все были бы в браслетах.
Ср.:
– Журналистов и ментов шевелить надо только в крайнем случае. Крупный хипиш выгоден лишь амбициозным придуркам. Овчинка выделки не стоит.
Группа единиц, составляющих не отличающийся разнообразием эмоционально-оценочный фонд используемого в тексте романа "Центровой пацан" субъязыка, служит для выражения точки зрения персонажа:
– Эй, командированный! Очухался? Мы люди деловые и не раздеваем граждан, как какие-нибудь мелкотравчатые сявки! Так и сообщи ментам в отделении!;
– Как тебе Артист показался? – совсем неожиданно спросил Бобер.
– Нормальный пацан. – я не скрывал удивления.
– Даю бесплатный совет, – продолжал старший, – не связывайся с их кодлой. Особенно с Артистом! Свяжешься – после не развяжешься. Ржавые они… (ржавый - "подлый, коварный");
– Да, а почему у брательника Артиста заграничное имя?
– В натуре-то он Геннадий. Просто ему в кайф, когда его Генрихом зовут. Ничего парняга. Но не подфартило ему в жизни. Если бы не турнули с третьего курса, сейчас юристом бы зажигал, а не баранку крутил!
Жаргонное выражение может характеризовать эмоциональное состояние носителя субкультуры:
– Пыхнем, Монах. Жизнь плотно забита неожиданностями, как эти папиросы анашой. Так что давай расслабляться. Может, это последний кайф, что мы словим…
Заключим проведенный анализ жаргонизмов краткими выводами.
• В литературном контексте всегда ощущается инородность жаргонизма. Использование жаргонной лексики по типу вкрапления обеспечивает рассчитанный на носителя общенародного языка эффект стилистического впечатления, без которого не может существовать текст воздействующего типа.
• При использовании автором текста жаргона как субъязыка репертуар функций жаргонизмов расширяется: номинативная функция сочетается с функцией создания эффекта достоверности жизненного материала, а функция стилизации речи персонажей – с эмоционально-оценочной и образной функциями.
• Введение жаргонной лексики и фразеологии в речевую ткань литературно-художественного произведения всегда создает эффект сниженности.
Вербализованная пошлость
Языковая среда оказывает на человека непосредственное влияние. Б.М. Гаспаров в этой связи отмечает: "Язык окружает наше бытие как сплошная среда, вне которой и без участия которой ничто не может произойти в нашей жизни. Однако эта среда не существует вне нас как объективированная данность; она находится в нас самих, в нашем сознании, нашей памяти, изменяя свои очертания с каждым движением мысли, каждым проявлением нашей личности" [Гаспаров 1996: 5]. Вульгаризация языковой среды открыла доступ вербализованной пошлости, хлынувшей на страницы текстов массовой литературы.