Гуляли, целовались, жили-были…
А между тем, гнусавя и рыча,
Шли в ночь закрытые автомобили
И дворников будили по ночам.
Давил на кнопку, не стесняясь, палец,
И вдруг по нервам прыгала волна…
Звонок урчал… И дети просыпались,
И вскрикивали женщины со сна…
А южный ветер навевает смелость.
Я шел, бродил и не писал дневник,
А в голове крутилось и вертелось
От множества революционных книг.
И я готов был встать за это грудью,
И я поверить не умел никак,
Когда насквозь неискренние люди
Нам говорили речи о врагах…
Романтика, растоптанная ими,
Знамена запыленные кругом…
И я бродил в акациях, как в дыме.
И мне тогда хотелось быть врагом
Это было написано в 1944-м. Автору было тогда девятнадцать.
Вот как рано разошлось его понимание смысла слова "враги" с тем значением этого слова, которое навязывало нам Государство. И вот почему он навсегда утратил надежду на то, что в один прекрасный день "все прояснится открытой борьбой: враги - пред тобой, а друзья - за тобой".
Но таких, как он, тогда были единицы. А большинство принимали на веру ежедневно спускаемые нам "сверху" списки все новых и новых разоблаченных врагов. Позавчера это были Троцкий, Каменев, Зиновьев… Вчера - Бухарин, Рыков, Томский… Сегодня - Тухачевский, Егоров, Блюхер… Завтра-
Завтра это мог быть уже кто угодно.
Помимо поименных списков, "сверху" спускались и указания, кого надлежит считать друзьями, а кого - врагами в более, так сказать, широком, общем плане. Эти указания подхватывали поэты и на присущем им эмоциональном языке несли их в массы. Тут врагами огулом назывались уже американские политики, английские лорды со своими "в воротнички продетыми стареющими мордами", польский генерал Андерс, командовавший польским экспедиционным корпусом в войсках союзников в Италии. ("В это время в своем штабе в Риме Андерс с генералами своими составлял реляцию для Лондона, сколько польских душ им черту продано".) Все эти цитаты - из книги Константина Симонова, которая так и называлась "Друзья и враги", - самой знаменитой стихотворной книги конца 40-х - начала 50-х: с 1948 до 1952 года она выдержала шесть изданий.
В последние годы жизни Сталина накал этой государственной ненависти приблизился к критической точке и почти достиг уровня 37-го года.
И на инерции этой новой волны опять вспомнили про Наталью Николаевну Гончарову:
Уйдя с испугу в тихость быта,
живя спокойно и тепло,
ты думала, что все забыто
и все травою поросло.Детей задумчиво лаская,
старела как жена и мать…
Напрасный труд, мадам Ланская,
Тебе от нас не убежать!То племя честное и злое,
тот русский нынешний народ,
и под могильною землею
тебя отыщет и найдет.Еще живя в сыром подвале,
где пахли плесенью углы,
мы их по пальцам сосчитали,
твои дворцовые балы.И не забыли тот, в который,
раба страстишечек своих,
толкалась ты на верхних хорах
среди чиновниц и купчих.И, замирая то и дело,
боясь, чтоб Пушкин не узнал,
с мольбою жадною глядела
в ту бездну, где крутился бал.Мы не забыли и сегодня,
что для тебя, дитя балов,
был мелкий шепот старой сводни
важнее пушкинских стихов.
Это свое стихотворение Ярослав Смеляков написал аж в 1959 году. Было ему тогда сорок шесть лет. Но чувства, внушенные ему в пору его комсомольской юности, не остыли. Стихотворение прямо-таки обжигает яростной ненавистью автора к вдове великого поэта. И ненависть эта не личная, а - классовая.
Тут надо сказать, что с этими своими яростными разоблачениями пушкинской вдовы Смеляков слегка припозднился.
В ту пору, когда стихотворение это появилось в печати, оно все-таки воспринималось уже как некий комический анахронизм.
Именно так отнеслись к нему три сравнительно молодых критика (Л. Лазарев, С. Рассадин и автор этих строк), откликнувшиеся на грозную смеляковскую инвективу короткой пародией, не слишком далеко ушедшей от пародируемого ими текста:
Царевых прихвостней лаская,
Балы и бланманже любя,
Не знала ты, мадам Ланская,
Что мы возьмемся за тебя.Взломавши склеп укромной лавры,
Тебя мы вытащим на суд,
И даже пушкинские лавры
Тебя нисколько не спасут.Его постылых заблуждений
Касаюсь вовсе не в укор.
Он ошибался, бедный гений,
Но поумнели мы с тех пор.Потомки тульских Робеспьеров,
Лишь мы назначены судить,
Кому отмерить высшей мерой,
Кого положено любить.Пускай смазливая канашка
Как бы добилась своего.
Была у Пушкина промашка,
Но мы поправили его.
Пародия эта была написана (и напечатана) в самом начале 60-х. Стало быть, над классовым подходом и революционным пафосом ("потомки тульских Робеспьеров") тогда уже можно было смеяться.
Да и сам Смеляков, видать, почувствовал, что с этим своим комсомольским задором он вроде как сел в лужу.
Спустя всего лишь несколько лет (в 1966 году) он обратился к Наталье Николаевне с новым, совсем уже другим стихотворным посланием. Называлось оно - "Извинение перед Натали":
Теперь уже не помню даты -
ослабла память, мозг устал, -
но дело было: я когда-то
про Вас бестактно написал.Пожалуй, что в какой-то мере
я в пору ту правдивым был.
Но Пушкин Вам нарочно верил
и Вас, как девочку, любил.Его величие и слава,
уж коль по чести говорить,
мне не давали вовсе права
Вас и намеком оскорбить.Я не страдаю и не каюсь,
волос своих не рву пока,
а просто тихо извиняюсь
с той стороны, издалека.Я Вас теперь прошу покорно
ничуть злопамятной не быть
и тот стишок, как отблеск черный,
средь развлечений позабыть.Ах, Вам совсем не трудно это:
ведь и при жизни Вы смогли
забыть великого поэта -
любовь и горе всей земли.
Строго говоря, стихотворение это должно было бы называться не "Извинение перед Натали", а "Извинение перед Пушкиным". Что же касается отношения поэта к Наталье Николаевне, то оно, по правде говоря, изменилось не слишком.
Хотя - как сказать!
На первый взгляд может показаться, что изменился только тон, форма обращения. На самом деле изменилась самая его суть: на сей раз поэт обращается к жене Пушкина уже не от имени всего советского народа, а от себя лично. Поэтому и форма обращения тут другая: раньше он обращался к Наталье Николаевне на "ты", теперь он говорит ей "Вы" и даже пишет это "Вы", как принято у людей вежливых, с заглавной буквы. Ну, и ожесточенность, даже некоторая озлобленность, которыми было отмечено прежнее стихотворение, сменились грустной, усталой снисходительностью, звучавшей в известной песенке Вертинского: "Разве можно от женщины требовать многого!"
Изменился и самый характер его претензий. Даже, я бы сказал, их адрес. Если раньше эти претензии были обращены к жене великого поэта, то теперь они адресуются его вдове. Поэт больше не называет Наталью Николаевну "рабой страстишечек своих", не подозревает ее в тайной склонности к Дантесу. Теперь он обвиняет ее в другом: в том, что она не сохранила верность Пушкину потом, после его смерти. Вскользь брошенное в первом стихотворении "мадам Ланская" во втором становится главной, доминирующей темой: "…ведь и при жизни Вы смогли забыть великого поэта…" Теперь, стало быть, он упрекает Наталью Николаевну лишь в том, что она не стала вековать остаток жизни в трауре, не удержалась, выскочила-таки замуж, променяв титул вдовы Пушкина на пошлую, благополучную участь генеральши Ланской…
Чем так извиняться, лучше, пожалуй, было бы промолчать, не вспоминать о былой своей бестактности, усугубляя ее этими неуклюжими извинениями.
Но главная беда этого стихотворения Смелякова была в том, что, как и первое, оно было - не ко времени.
Время требовало уже совсем других песен. И эти другие песни не замедлили явиться на свет.