Всего за 84.9 руб. Купить полную версию
Другой ответ: "Жизнь, мечта, творчество были для него установлением космоса в окружающем хаосе. ‹…› Герои Набокова и их верховный автор сами существуют и мир это оценивают лишь в постоянном сопоставлении его с миром, симметрично отстоящем от нашего мира яви. Там, в координатах фантазии, только и существует для его героев норма" [140;150]. Впрочем, потусторонность - "то, что находится по ту сторону зеркала. Это может быть как иной мир, так и мир прошлого, мир воображения" [46]; даже набоковская интертекстуальность есть "искусственная, самим автором, а не природой или Богом сотворенная потусторонность. Рукодельные Другие Берега" [74;137]. К тому же миры Набокова обнаруживают способность к "более путаным связям" [74;86] нежели простое подчинение низшего высшему: череда реальностей, ни одна из которых не является основной, и переплетение этих реальностей [74;87].
Для чего автору сложная, порой запутанная конструкция? Ведь и почти все главные герои имеют своих (иногда множащихся) двойников - нравственных антагонистов: П. Лебедев отмечает отданные автором героям пары ипостасей: "кощунство и праведность, отчаянье и просветленность, неверие и веру. ‹…› Набоковский дар основан на высочайшей разности потенциалов между двумя этими линиями" [76]. Эта двучастность (мир романтиков-мечтателей, наделенных художественной зрячестью [54], комических святых [75] - и пошляков, слепцов, неспособных видеть мир вечно новым, всегда меняющимся [55], погруженных в жизнерадостное, нахрапистое анти-бытие [161]) в произведениях Набокова полярна, но не рядоположена: последние, по М. Шульману, - лишь "придаточные" персонажи: за исключением главного героя, который спускается в новосоздаваемый мир, как водолаз, вестником автора, прочие безжалостно истребляются сразу по иссякании в них нужды, как существа, не желающие знать небесную истину [161].
Вот попытка психологически (или онтологически?) обосновать тягу к иномирью как к покинутой родине: "…свою особость Набоков, передав ее героям, описывает как мучительные попытки как-то приспособиться к окружающей, вольно и легко льющейся за окнами, жизни - где звучит музыка, где веселятся после рабочего дня клерки, покупают башмаки и бьют посуду, - и куда с тоской, отмечая осьминоговым глазом тысячу подробностей, глядит инопланетянин, не дрогнув кожистым веком" [161]. Сам Набоков писал: "любимые мои создания, мои блистательные персонажи - в "Даре", в "Приглашении на казнь", в "Аде", в "Подвиге" и так далее - в конечном итоге оказываются победителями" [98]: они же возвращаются туда.
Потусторонность в творчестве Набокова В. Е. Александров связывает с духовным феноменом епифании: "Характерными особенностями набоковских епифаний являются синтез различных чувственных переживаний и воспоминаний, ощущение вневременности, интуитивное прозрение бессмертия. Этот познавательный, психологический и духовный опыт тесно связан с набоковской концепцией художнического вдохновения и таким образом превращается в один из аспектов неизменной темы писателя - созидания искусства. Но этот опыт также структурно совмещен с формальными особенностями его книг, где детали, обладающие внутренней связью, рассеяны в контексте, который эту связь всячески скрывает" [2].
Текст, моделирующий сокрытую тайну.
Подобная тактика повествователя понуждает читателя "либо собирать, по одному, звенья той или иной цепочки, либо обнаруживать ту деталь, которая служит "шифром" ко всему коду; когда это удается, вся цепь, или конструкция внезапно освещаются ярким светом. Во всем этом процессе дешифровки, которой вынужден заниматься читатель Набокова, есть глубокий тайный умысел. Поскольку заключения, к которым читатель приходит, зависят от того, насколько прочно осели в памяти детали, у него возникает некое подобие вневременного прозрения тех или иных смысловых оттенков текста; таким образом его изымают из локализованного, линейного и ограниченного во времени процесса чтения" [2].
Несмотря на набоковскую манеру укрывать самое важное [2], в его произведениях жизнь подчиняется некоторому осмысленному и правильному рисунку, смысл и правила которого открываются за ее пределом [10;13]; посему бывалый читатель знает, что даже самые трудные задачи Набокова имеют решение, на каждом уровне единственное [10;13]. Вот "два, три, или пять, или десять пунктов текста начинают звучать в унисон благодаря расположенной на заднем таинственном плане, на других берегах начертанной схемке. ‹…› Важно, что есть всегда потусторонняя, хотя и зыбкая, связь" [74;151].
Найти эту путеводную нить!
Александров уверен, что сам факт сокрытия и потребность в расшифровке как со стороны героев, так и читателей, сами по себе определяют тематические и формальные свойства его художественного мира, будучи интимно связаны с его концепцией потусторонности [2].
Еще вопрос: иномирность - причина его особого писательского зрения-воображения или есть какие-то другие аналоги удивительного дара Набокова? Исследователи подчеркивают особый сплав восприятия, воображения и памяти у писателя: "В основе этого поразительно блестящего, чуть что не ослепительного таланта лежит комбинация виртуозного владения словом с болезненно-острым зрительным восприятием и необыкновенно цепкой памятью, в результате чего получается какое-то таинственное, почти что жуткое слияние процесса восприятия с процессом запечатления" [136]. Набоков "сохранил в себе некое рудиментарное начало, уже неизвестное нашим просвещенным временам" [161], особый набоковский феномен - "одержимость памятью, бремя, иго, господство, власть памяти над сознанием писателя. ‹…› Она интерпретируется как пространство, дом, вместилище, оптическое устройство, наделенное энергией и творческой силой существо" [135], мироощущение "как бы двойного бытия" имеет свой аналог в набоковском двойственном положении "на пороге" разных времен и "эпох" [161].
Память настолько важна, что впрямую связывается с личностью: она стала не просто запасом хранимых в сознании впечатлений, а особой нравственной доминантой в душе человека, мерой его совести, его духовности [135]; главным для писателя является приглашение к "тотальному воспоминанию", понимаемому как духовный акт воскрешения ("собирания") личности [135].
Что же хочет вспомнить Набоков, чтобы собрать себя?
Для чего и куда раз за разом он пытается пробиться?
Родовая память: приобретение и излечение травмы
…Память есть род воображения, сконцентрированного на определенной точке.
В. В. Набоков
И в бесконечности отражения уже нет отражения, есть высшая реальность.
В. С. Библер. Замыслы.
"Театр личной тайны", по выражению Г. Хасина [148], есть все пространство писателя; именно в этих темных закулисных пространствах и находится "главное сокровище и сердце Набокова. ‹…› Перипетии романов будто только иллюстрируют авторские, всякий раз чуть новые, личные разбирательства. ‹…› И каждый роман - рассказ о возможности или, чаще, невозможности очередного способа пробиться сквозь корку и переплетение ковра мира к изнанке, где завязаны все узелки" [162].
Какие узелки?
Набоков - писатель-гносеолог [161], в творчестве которого присутствует нечто изначально не-игровое, нечто предельно серьезное, даже истовое [64]; поражает постоянство, с которым он обращается к вечным вопросам [133]. Это адепт, "умудренный и просветленный веками и тысячелетиями восходящего пути (‹…› хотя прав и Набоков, что это "глупая иллюзия: мы никуда не идем, мы сидим дома. Загробное окружает нас всегда, а вовсе не лежит в конце какого-то путешествия")" [133].
То есть это путешествие вглубь себя?
"… Под обложкой этюда о смерти и бессмертии таится экскурс в становление личностного самосознания. Кто мы? Какова природа человеческого "я"? ‹…› Сколько раз я чуть не вывихивал разума, стараясь высмотреть малейший луч личного среди безличной тьмы по оба предела жизни! - пишет он в "Других берегах". - Я готов был стать единоверцем последнего шамана, только бы не отказаться от внутреннего убеждения, что себя я не вижу в вечности лишь из-за земного времени, глухой стеной окружающего жизнь" [38].
Прямое постижение инобытия, по Набокову, совпадает со смертью [159], [161]. Попасть в идеальный мир посредством странной, "зеркальной" болезни через краткий миг блаженства пытается Вадим, герой роман "Смотри на арлекинов!". Образы окрестностей накладываются у него друг на друга при повороте героя на 180 градусов, меняя левое - на правое. К этому безобидному, но непонятному синдрому он мог бы привыкнуть, если бы не сопровождающие его иногда страшные приступы беспамятства, галлюцинаторное существование на грани бреда и комы - с тем самым внезапно на мгновение открывающимся окошком в параллельную реальность.
Более прямым путем в иные миры ходили только шаманы (волхвы, жрецы).
Смелый вопрос, совсем не литературоведческий: не было ли у Набокова вереницы шаманов-предков, способных запросто посещать иномирье? Может быть, он пытался вернуть утраченные, бывшие ранее, способности - бывшие не у себя-нынешнего, а у себя-прошлого? Потомок духовидцев настойчиво, раз за разом, пытался пробить ранее открытое окошко в вечность, воссоздавая иномирье (в широком смысле слова) с помощью своего удивительного искусства.