Всего за 84.9 руб. Купить полную версию
Словно сошедший со страниц набоковского "Бледного огня" земблянец Вадим Зеланд (не Ново-Зеланд, а, в отличие от бродящих в Сети новоявленных зеландов-копий, но исконный пра-Зеланд), физик и модный писатель-философ, одаренный, по его словам, нездешними силами ключом к заветному пространству вариантов судьбы (мирно дожидающихся посвященных бесчисленных мебиусовских кинолент воображения и памяти), постулирует зеркальность человека и мира (в зеркале ты видишь не мир, а себя; меняй себя - и послушно, как двойник, изменится мир) [48], дает намек на возможную причину зеркальности, неправильной симметрии: тысячелетняя профессиональная жреческая привычка каждодневно переворачивать себя пред зеркалом мира закрепилась в мозговых структурах отдельных - избранных или проклятых? - потомков, спутывая им лево и право при повторном прохождении земного маршрута.
Это слишком невероятно? Проще думать, что "странная исповедь о правой/левой стороне ‹…› приобретает хоть какой-то смысл только в контексте шизофренического раздвоения повествователя" [39;203].
А, может быть, был и еще какой-то смысл?
Это и знак того, что пора разобраться с собой, своими странными способностями и предназначением. Встраивание в бесконечную цепь "предки - потомки" помогает осознать и "присвоить" свою собственную биографию как продолжение и развитие биографии рода: "Жизненная задача всякого, - писал о. П. Флоренский, - познать ‹…› собственное свое место в роде и собственную свою задачу, не индивидуальную свою, поставленную в себе, а свою - как члена рода как органа высшего целого" [146;209].
Самопознание-самопостроение - главная задача Набокова? "Я пишу для себя во множественном числе", - признавался он [150;161].
Вернемся к Вадиму - герою последнего набоковского романа "Смотри на арлекинов!". "Преследуемый мыслью о том, что его разум так не похож на другие, так ненадежен, он не замечает, что всем прочим людям, включая и его читателей, все это представляется малозначащим и даже скучным", - пишет новозеландский биограф писателя Брайан Бойд [18;751]. Самому Бойду недуг Вадима тоже показался весьма надуманным ("натяжкой" [18;804]), а его поглощенность "якобы философскими тайнами вроде той, что не дает покоя" - действующей на нервы [18;760].
Что же в действительности стоит за этим нелепым недугом?
Последняя жена героя предлагает свой рецепт излечения; Вадим отвечает: "Твое объяснение - лишь восхитительная уловка, и ты это знаешь; но я не против, мысль насчет попытки раскрутить время - это trouvaille" (т. е. находка).
Но раскрутить время - это вернуться в прошлое! И этим маршрутом - назад, в забаррикадировавшееся прошлое [18;762] мы и проследуем.
С помощью символов автор романа как бы закольцовывает время: конец сквозит, угадывается в начале, показывает Б. Бойд. Однако осознать набоковский путь до самого дна воспоминаний, до внезапного прорывания конечности индивидуальной жизни и смерти, новозеландский биограф не может. Этот "благословенный прорыв сознания сквозь смерть" [18;765] нам и предстоит сделать; то есть проверить утверждение, что пугающий образ неспособности повернуться "связан не просто со смешением пространства и времени, что это подсознательный образ бегства из тюрьмы необратимого времени, в которую заключен любой смертный" [18;765–766].
Так ли необратимо время? Есть ли способ "совершить невообразимый переход от времени, направленного вперед, ко времени со свободным входом в прошлое, способ избавиться от страха, что он - лишь тень некой стоящей за ним силы" [18;769]?
Что это за сила и нужно ли ее бояться? А, может быть, ею можно воспользоваться?
В конце романа "Смотри на арлекинов!" для героя открывается подлинная связь между любовью и искусством [18;770], страх уступает место счастью, а задача предельного погружения в прошлое остается нерешенной (или просто становится неактуальной). Но ее решает лирический герой (и автор с читателями) в последнем стихотворении Набокова - "To Vera".
* * *
Итак, подумаем, какими могли быть предки Набокова (попробуем реконструировать то, какими они должны были быть, чтобы когда-нибудь породить гениального писателя, человека с мощным воображением-памятью и тягой к запредельному).
Свою фамилию он хотел бы вывести от псковских Набоковых, на обочине ("Другие берега"), и сожалел, что это не получилось: Набоковы появились в Пскове только в XIX веке. Назимовы же (девичья фамилия прабабки В. В. Набокова Анны Александровны) очутились там раньше, переехав из Новгорода на Псковщину в XVI веке. В Новгород же - если идти все дальше и дальше вглубь истории - они, Назимовы, были приведены Иваном III после покорения Великого Новгорода в конце XV века [119].
Скорее всего, В. В. Набоков не знал об этих своих кратких назимовских новгородских корнях. И точно не знал о других новгородских корнях, многовековых: что, выполняя свою тысячелетнюю родовую миссию, общались с вечностью и ее обитателями столь чаемые им "единоверцы" - волхвы О-вы, чьи потомки породнились в 1575 году с Назимовыми [134].
Новгородская закваска объясняет знаменитый либерализм Набоковых. (Как и то обострённое чувство собственного достоинства, который был свойственен писателю [16].)
На фоне других русских средневековых государств Великий Новгород выделялся разумным, гуманным и социально ответственным государственным устройством [141]; вся новгородская политическая система и система ценностей новгородцев были построены на исключении тирании [19]. (У них, напомним, было магдебургское право и членство в Ганзе.) Коренным отличием новгородцев от населения других русских земель было их политическое сознание [131]; в понимании личной свободы как абсолютной ценности новгородцы далеко опередили не только остальную Русь, но и свою эпоху [131;84]. Для характеристики новгородцев понятие достоинства - ключевое.
В Москве на века утверждается модель "могучего государства и пассивного общества" [66;56]. И "мерой всех вещей в России был не человек, а кнут. Размахивая огромным кнутом, Иван III погнал ошалевшую от испуга страну вскачь по дороге истории" [20;314]. Известны свобода великого князя от морали [3;187], хамоватая издевка [20;351] и ужас, который он внушал людям одним своим видом.
Иван покорял вольный Новгород долго, хитро и подло. Объявленные им "крестовые походы" под надуманным предлогом отпадения новгородцев от православия в латинство были настоящими картельными экспедициями: татарская конница и объединенные войска московского великого князя оставляли после себя разоренные земли, сожженные города, трупы младенцев, стариков, женщин.
Великий Новгород не имел укрепленных границ с Московией: новгородцы не считали нужным обороняться от единоверцев и единоплеменников; торговая республика заключала договора о помощи со всеми своими соседями, включая Москву. (В страшный для Новгорода час соседи не помогли: Литва молчала, Тверь - из расчета - присоединилась к войску Ивана III.)
Богатый Великий Новгород (что за пацифизм в XV веке?!) не имел, по сути, и профессиональной армии: привык откупаться от агрессоров. И в решающую битву на реке Шелони пошли наспех собранные ополченцы, впервые взявшие в руки оружие (владычный полк в битве не участвовал из-за ренегатства или нерешительности владыки Феофила).
Разгром новгородцев был неизбежен.
Иван III новгородскую верхушку числом 8 тысяч человек казнил или депортировал с семействами вглубь Московии. Мало кто смог убежать, спрятаться, отсидеться в своих дальних вотчинах.
Род О-вых оказался разделенным: часть людей зимой, по морозу, угнали в рязанские земли, прямо на границу с враждебной, ежегодно нападавшей на русских, Степью, другая часть чудом спаслась (и смогла остаться на родине).
Конвоировали О-вых из Новгорода в Рязань как раз мимо их валдайских вотчин, по старинному тракту. Но спасшиеся родичи, скорее всего, не решились (боясь за себя и за детей) открыто выйти на дорогу, проводить своих. Видели ли они ссылаемых из своего укрытия?
…В автобиографическую память личности входит то, что человек пережил сам, и опыт предков, их воспоминания [101]. И не только! Психотерапевты, занимающиеся семьей, отметили роковую повторяемость несчастных случаев, трагедий и болезней в истории семьи - неизбывность семейных травм, передающихся из поколения в поколение. Ими описаны ловушки бессознательных трансгенерационных повторений, болезненное наложение друг на друга времен и поколений [164;14,69].
Если в роду неприятные факты замалчивались, у потомков повторялись кошмары предков, накапливалась тревога [16]: люди бессознательно "брали на себя" и воплощали в жизнь переданные им от старших членов семьи модели тревоги, депрессии, гнева, вины, одиночества и болезней [149]. (Необходимо осознать, осмыслить семейные травмы и неправильные установки, бытующие в роду, - тогда они прекратят свое действие.)
Составные части "новгородской травмы": 1) у всех новгородцев: растерянность, обида, чувство униженности; 2) у тех, кто остался на родине: боль разлуки с близкими, сострадание им, скорбь, чувство вины и стыда за то, им повезло спрятаться, а родных наказали: отняли поместья, угнали на чужбину, и, главное, стыд из-за того, что не решились попрощаться с ссыльными; желание помнить о родных в разлуке. Этот сложный комплекс чувств неосознаваемо и передавался из поколения в поколение оставшихся на новгородчине О-вых.
Как его воспринял и как отразил в своем творчестве В. В. Набоков, потомок тех оставшихся?
Наша задача "сделать явным глубоко скрытый пласт индивидуальных ассоциаций. Набоков, - пишет П. Мейер, - утверждает, что эти ассоциации спрятаны не в подсознании, а ‹…› в истории" [91;79]. Корни индивидуальных и семейных ассоциаций - в событиях истории!