Всего за 84.9 руб. Купить полную версию
Подлинная субъектность (т. е. самостоятельность, опосредованность, рефлексия, децентрация), обозначенная семантическим полем 2, вызревает, выстраивается постепенно. Это важнейшее поле не появляется сразу, оно как бы постепенно вычленяется, очищаясь от игровых и сновидческих (пассивных) компонентов. "В начале седьмого года жизни у детей появляется стремление к продуктивной деятельности или иным занятиям, постепенно замещающим (по времени) игру" [112;133]. 4 стадия - переходная, по-своему кризисная: К. Н. Поливанова, описывая кризис 7 лет, отмечает, что ребенок "стремится к самостоятельности, но она возникает как целостная, независимая от взрослого ситуация, а не как действие внутри "чужой" ситуации ‹…› амбивалентность возникающей самостоятельности: стремление к независимому действованию и одновременно отказ от выполнения чего-то, о чем попросили родители" [112;133].
Фактически, К. Н. Поливанова описывает именно 2–3 промежуточное семантическое поле (т. е. особую субъективную реальность), когда отмечает симптом опробывания: "Ребенок пробует взять на себя новые обязанности, тем самым как бы исполняя роль взрослого. Он, как взрослый, сам выбирает новые функции, решает, что, как и когда сделать, и затем исполняет задуманное. ‹…› Обращение к взрослому как к компетентной инстанции свидетельствует о пробности исполняемого действия" [112;136];
5 стадия: появление нового поля 2 - субъектного между новыми буферными полями. Максимально возможный маршрут достиг своего пика - увеличился до 4 шагов: 4, 2.
Начало формирования центрального поля, совмещающего в себе все четыре основных:1, 2, 3, 4. Первоначально мы назвали его полем хаоса, где человека как бы одновременно разрывают на все четыре стороны противоречивые чувства, желания и мысли. И это же поле может служить "аварийным рубильником" и единственным переключателем с 1 поля на 3 и наоборот (см. рис. 5).
Дальнейшие размышления привели к переоценке этого "всеобнимающего", универсального поля. Оно может быть как территорией хаоса, так и территорией вечности - универсума, вбирающего и примиряющего в себе всё и вся (т. е. великим гармонизатором). Подобно тому, как отмеченные искусствоведом В. М. Обуховым три позиции художника (реалист - романтик - примитив) [103], как нам представляется по высказываниям В. М. Обухова, объединяются в позиции иконописца-визионера, принимающего идеальную (одновременно поту- и посюстороннюю) реальность и слитого с ней (ибо именно он, по В. М. Обухову, являет в иконах любовь и истинную духовную свободу [103;70]).
Назначение 5-ой стадии: уже не опробующе, как в поле 2–3, и не пассивно-неосознаваемо (случайно, ненамеренно), как в поле 1–2, а осознанно и ответственно ребенок приходит - в конце маршрута - к самостоятельному построению своей деятельности (имеющей собственные мотив, цель, сложную структуру: действия, операции) и к субъект-субъектному, на равных общению (где формируется ценнейшее качество - децентрация: способность встать на точку зрения другого);
6 стадия: переход внутри 2 поля (2, 2). Маршрут содержит 0 шагов. Освоение, "обживание" 2 поля.
Итог развития субъектности - психологическая зрелость: ответственный деятель (субъект целиком сам планирует, осуществляет свою сложную, иерархически организованную деятельность и отвечает за ее последствия, а также строит и отвечает за свои отношения с другими людьми).
Код архетипического слоя затекста высчитывался следующим образом: 1) по формуле: количество специфических сильных, отчетливых звуков, деленное на количество строк в произведении находились вначале значения 1, "социальной", позиции кода (в поэзии число строк задано автором, в прозе мы сами вынуждены были задать, с ссылкой на поэзию, способ деления текста на строки: максимальное число слогов в строчке - 14, при этом предложение, даже самое короткое, занимает целую строку); 2) полученные значения обеих инстанций сравнивались с таблицами №№ 3 и 4, где и находился тип героя (и его реальности); 3) эта же процедура повторялась для слабых, неотчетливых специфических звуков - т. е. 2, "внутренней", позиции кода.
Для выявления степени развития субъектности был введен KS - коэффициент субъектности: % соотношение тех стадий, где имеется 2 поле и его производные (4–6), ко всем стадиям (1–6). (На 4 стадии появляется рефлексия как мыслительные, а не образные операции - т. е. рассуждения, рассудок, сентенции, в т. ч. и псевдосентенции).
Результаты анализа "архетипического" слоя затекста (все корреляции по формуле К. Пирсона, а также проценты, полученные по трем параметрам: стадии субъектности, количеству шагов маршрута и двум позициям кода - 1-ой "социальной" и "внутренней") мы сгруппировали по группам жанров.
Затекст фольклора: попытки ответить на вопросы, кажущиеся неразрешимыми
Странные колыбельные
Древние колыбельные произошли от магических заклинаний: повелительные интонации спетых слов, ритм, впрямую повторяющий ритм старинных заклинаний от бессонницы [71]. При этом поющая мать выстраивает ритм песни под тоны своего сердечного ритма. Младенцу "не хватает ритма, который он слышал, будучи еще в утробе. И когда он улавливает его в колыбельной и в размеренном укачивании, малыш успокаивается" [71].
Но не только в этом ценность колыбельной: "…в момент засыпания, в так называемых просоночных состояниях психики, посредством колыбельных происходило очень интенсивное обучение всему тому, что окружало ребенка, давалась оценка его поведения, ‹…› "впечатывалась" программа его будущей деятельности. Колыбельная - микрокосм, содержащий весь мир со всеми его оттеками, проблемами и радостями, грустью и праздниками" [129].
Прекрасный, позитивный фольклорный жанр, сладкая квинтэссеция младенческого бытия и семейного единения.
Но не все так просто. "Зачастую в колыбельных песнях, - пишет Ю. Соколов, - наблюдается медленное, как бы дремотное нанизывание образов, подсказанных ленивым ходом ассоциаций. Иной раз в этих полусонных импровизациях ‹…› нетрудно бывает вскрыть психологическую устремленность поющей женщины. В таком состоянии нередко находят себе выражение желания и мысли, обычно заглушаемые бодрствующим сознанием. Так, в великорусских, украинских и белорусских колыбельных песнях мы встречаем мотив смерти и похорон убаюкиваемого ребенка" [132].
Младенца-то мать днем или вечером убаюкивает, а вот самой спать не с руки: скотина, приготовление пищи, стирка, ткачество, воспитание других детей, общение с мужем и родственниками, работа в поле… Откуда ж "полусонные импровизации"? И почему мать раньше не избавилась от плода (способы известны с древности), если в глубине души не желает ребенка?
И как же с основным назначение, гуманистической миссией детского фольклора? М. В. Осорина считает, что для народной культуры было характерно стремление "дать ребенку основные ориентиры как можно раньше, впрок, задолго до того, как он будет этот мир практически осваивать сам. Построение картины мира начиналось уже в младенчестве через обращенный к нему материнский фольклор - колыбельные песни, пестушки, потешки и т. п. Они должны были обеспечить ребенку целостное мировосприятие и ощущение своей включенности в общий порядок мироздания, т. е. задать некую систему основных координат, помогающих ребенку самоопределиться в жизненно важных отношениях с миром" [104;13].
Вместо самоопределения в жизни - определение в смерти.
Такие колыбельные фольклористы и назвали смертными. Невозможно не согласиться, что они были эффективным средством "демографической политики древних" [129]. Вопрос в том, какие цели у нее были (позитивные или негативные), как она проводилась, за счет каких социокультурных и психофизиологических механизмов достигались поставленные цели. Почему-то исследователи их до сих пор четко не дифференцировали. Сделаем это за них - выделим четыре цели:
1) приговор больному, слабому, уродливому, лишнему (особенно в неурожайную годину) ребенку: "В архаическом сообществе, весьма недалеко ушедшем в своем развитии от животной стаи, формы регуляции численности членов и отношение к больным и слабым было, по-видимому, сходным" [129]. "Дай, Боже, скотину с приплодцем, а деток - с приморцем", - молились крестьяне [24;33];
2) очистительная жертва детской смерти. "На ритуально-праздничный характер этого мотива указывают следующие строки колыбельных: "святых запоем", "буде хоронить веселее", "Вечну память пропоют", "В большой колокол звонить". В них очевиден ‹…› разрыв с повседневностью и удручающей монотонностью жизни, слышны праздничные чувства проводов в иной мир еще не успевшего нагрешить, а потому верного кандидата в рай. Смерть ребенка очистительна и, как в случае со стариками, наиболее естественна" [129]. Община приветствовала смерть младенца и даже стимулировала к этому родителей [129].
Колыбельная была мощным психотехническим, психофизиологическим средством: "…негативный импульс, идущий от матери, оформленный в соответствующие ритмы, совпадающие по структуре с заклинаниями, парализует все жизненные функции ребенка и лишает его воли к жизни" [129]. Считалось, что "если сама мать "упоет", "уговорит" ребенка покинуть мир, он уйдет во сне и без мучений" [71];