- Да, я знаю все наизусть. То, что я перечислю, делает каждый приезжающий в Париж, а потом едет домой и бьет себя в грудь со словами "Знаю ли я Париж? Да, думаю, что знаю!"
- А что он делает? - спросила я.
- Поднимается на Эйфелеву башню, - начал перечислять Леннарт. - Посещает гробницу Наполеона в Соборе Дома, инвалидов. Осматривает Лувр - из чувства долга; собор Парижской Богоматери и Sacre Coeur - также из чувства долга. Выпивает аперитив в "Café de la Paix" - с величайшим восторгом. Бегает по магазинам на Rue de Rivoli - будь то он или она. Забегает в "Галери Лафайет" и в другие магазины. Один вечер просиживает на Place du Tertre на вершине Монмартрского холма. Один вечер - в кафе "Dôme" на Монпарнасе или, возможно, в кафе "Flore" в St. Germain-des-Pres. Затем Булонский лес и Люксембургский сад. Букинисты на набережных Сены. Вот и все в общих чертах.
- Думаю, я слышала разговоры о чем-то называемом площадь Pigalle.
Леннарт приподнял брови.
- Неужели? - удивился он. - Такая маленькая невинная девочка, как ты! Но ты права - некоторые туристы никогда не заходят дальше площади Пигаль и увеселительных заведений вокруг нее. И из всего скучного, что можно найти в Париже, это - самое скучное. Это ничуть не более французское занятие, чем мои старые башмаки.
- Но все же можно совершить туда экскурсию в познавательных целях, - стала уговаривать Леннарта Ева. - Исключительно в познавательных.
- А не начать ли нам день с того, чтобы посетить исключительно в познавательных целях Эйфелеву башню, с которой вы так долго приставали ко мне?
С Эйфелевой башни открывается необыкновенно прекрасный вид. Весь Париж, словно блин, лежит у вас под ногами. А на стенах висят телефоны-автоматы, и если сунуть в них пять франков, то можно узнать о всевозможных вещах - у кого сегодня счастливый день и за кого выйдешь замуж.
- Это, право же, меня давно интересовало, - сказала Ева. - А ну-ка посмотрим!
Будущий муж Евы станет Député, - утверждал автомат. Леннарт же думал, что она не может рассчитывать на то, чтобы ей удалось охмурить какого-нибудь французского депутата. Он утверждал, что это предсказание грозит скорее какому-нибудь шведскому депутату риксдага.
- Ты так считаешь? - спросила повеселевшая Ева. - Да, да, как только вернемся домой и распакуем все самое необходимое, придется совершить налет не только на первую, но и на вторую палату депутатов!
VI
Жгучая тоска Евы по Моне Лизе и Нике Самофракийской и по прелестным картинам импрессионистов в Jeu de Раите была постепенно утолена. Но когда она увидела знаменитую картину Мане "Dejeuner sur I’herbe", в ней пробудилась тоска нового рода. Она тоже пожелала завтракать на зеленой траве, "хотя и не столь легко одетой", - сказала Ева.
- Милый Леннарт, не можем ли мы это осуществить? - молила она. - Завтрак в Булонском лесу - сегодня, когда такая прекрасная погода!
Даже я смотрела на него умоляюще.
- Да, милый Леннарт, - попросила я.
- Вы говорите словно двое бедных маленьких детей, умоляющих о чем-то жестокосердого отца, - ответил Леннарт. - Пожалуй, не я один распоряжаюсь в этой компании.
- Да, но автомобиль поведешь ты, - заметила Ева.
- А мы с Евой организуем все остальное, - подхватила я. - Идем, Ева, запасемся продовольствием.
Мы быстро бросились вниз по лестнице с изображениями семи смертных грехов на стенах. И Ева сказала, что заметила у себя явную склонность абсолютно ко всем смертным грехам, за исключением жадности.
- А прежде всего - обжорство, - сказала она, останавливаясь перед изображением неестественно толстого человека, иллюстрировавшего своей фигурой этот смертный грех.
- Вот так и будешь выглядеть! Хо-хо-ха-ха!
Студент, комната которого находится рядом с комнатой Евы, как раз поднимается по узкой лестнице. Он обволакивает ее целой серией взглядов своих бархатных глаз, и они проходят друг мимо друга со множеством "извините!" и "извините!" с одной и с другой стороны. И мне, пожалуй, кажется, что процедура слишком растягивается, причем без всякой необходимости. Ведь лестница вовсе не так узка, а Ева, несмотря на свое "обжорство", еще не достигла таких объемов, чтобы представлять собой какую-то помеху вовсе не на такой уж узкой лестнице.
- Я все думаю, не стоит ли мне, пожалуй, пойти и помечтать с ним как-нибудь вечером, - сказала Ева, когда студент исчез за дверью своей комнаты.
- Да, но ты ведь его не знаешь, - предупредила я Еву.
- Не знаю! - воскликнула она. - При таких-то тонких стенах, как в здешнем отеле! Мы обычно поем друг другу! Хотя и притворяемся, что, разумеется, не знаем, будто это - друг для друга! Он поет мне каждое утро: "Сотше un p’tit coquelicot…", когда чистит зубы, а только кончает петь он, начинаю я: "В первый раз, когда увидела тебя!" Вообще, теперь он умеет уже насвистывать эту песенку. Правда, иногда он фальшивит, но я его поправляю!
- Может, он думает стать depute, когда вырастет, - намекнула я.
- Нет, он изучает медицину, - сообщила Ева.
- Ты это тоже слышала через стену? - спросила я.
- Нет, это через Николь. Она рассказывает мне каждое утро об Анри и обо всех других, кто здесь живет.
- Анри?
- Его зовут Анри Бертран! Да! Я, пожалуй, выйду как-нибудь вечерком и немного помечтаю вместе с ним… Когда как следует продумаю этот вопрос. Все же я в Париже… и все прочее! Да, да… но сейчас речь, стало быть, идет о еде. Что мы купим?
Мы свернули на Rue de l’Estrapade.
- Прежде всего ветчину, - сказала я. - На этой улице жил Дидро, ты знаешь?
- Нет, да и вообще, какое мне дело до этого! - заявила Ева. - Но знаешь, что я прочитала вчера в газете "Paris Soir"? Поставили фильм "Rue de l’Estrapade"! Как раз про эту улицу. С этим милым малюткой Даниэлем Желеном в главной роли.
- Он был арестован там, в доме номер три, после того как написал "Lettres sur les aveugles".
Ева остановилась.
- Они арестовали Даниэля Желена? - закричала она.
- Дидро, глупышка! - объяснила я.
Ева с облегчением вздохнула.
- Дидро! - сказала она таким тоном, что явно дала понять: пусть бы Дидро просидел в темнице всю свою жизнь, если уж так случилось. - Смотри! - закричала она. - Маленькая Дурочка еще не проснулась!
Мы прошли уже на Place de la Contrescarpe, где на своем обычном углу спала Маленькая Дурочка. Она была из тех, что обитали здесь в великом множестве. Маленькая старушка, которая обычно бродила по вечерам по Rue Mouffetard, веселая, приветливая и чуть растерянная, поэтому мы и прозвали ее "Маленькая Дурочка". Здесь повсюду жило столько бедных эмигрантов и "простых трудящихся", "маленьких людей", как называла их Ева, а также много гораздо более колоритных фигур: уличные воришки и бродяги, проводившие большую часть своей жизни под открытым небом. Когда наставал вечер, Rue Mouffetard и все ее бесчисленные бары заполнялись так, что начиналась давка. Своеобразнейшие типы пили пиво или перно. Они кричали, болтали и хохотали, а посреди всей этой толкотни бегала Маленькая Дурочка и тоже смеялась и кричала.