Однако пора давать ответ на поставленный выше недоуменный вопрос, связанный с ночным доброхотом. Василий Князев сторожил тело Есенина по чьему-то прямому приказу, а не по своей воле и душевному порыву (такового у него просто не могло быть). Здесь "темные силы" явно перестарались с подстраховкой; Красному Звонарю надо было бы помалкивать о щекотливом поручении, а он, томимый зудом версификаторства и гонорара, раззвонил на весь Ленинград. Не ошибемся, если предположим, что Князев выполнял в ГПУ роли самого дурного свойства (о его подобной склонности пишет в мемуарах хорошо его знавший по работе в "Красной газете" литератор А. Лебеденко, приятель К. Федина).
Прослеживается связь Князева с чекистами-сексотами и даже непосредственно с ведомством ГПУ. 1 ноября 1924 года на заседании бюро коллектива 3-го Ленинградского полка войск ГПУ рассматривалось его заявление о восстановлении в партии (очевидно, как лицо "свободной профессии", он стоял на учете в этом полку). В тот день парторг Василий Егоров просьбу Князева отклонил - "в виду его неразвитости" и потери связи с организацией с 1922 года. Удивляться такой резкой оценке "горлана-главаря" не следует, он, самоучка, умел лишь бойко слагать звонкие рифмы, книг же читать не любил. Прижимистый в деньгах, подолгу не платил партвзносов. Из протоколов собраний сотрудников "Красной газеты", где он печатался, известно, что в феврале - августе 1924 года (полгода) сей зиновьевский певчий не заплатил в партийную кассу ни копейки, хотя только в феврале того же года его заработок составил 259 рублей 68 копеек, а это месячный оклад советского чина губернского масштаба.
В протоколе №100-б заседания комиссии РКП(б) Центрального района (1924 г.) по идеологической проверке сотрудников "Красной газеты" о Князеве сказано: "Недисциплинирован. Член партии с уклоном к рвачеству. В партии является балластом". Позже, как видим, он пытается получить партбилет в чекистской организации, но и там ему это тоже не удалось.
Цель палачей и их порученца в морге Обуховской больницы: не допустить к осмотру тела поэта ни одного человека, ибо, повторяем, сразу же обнаружились бы страшные побои и - не исключено - отсутствие следов судмедэкспертного вскрытия. Поставленную передним кощунственную задачу негодяй выполнил - не случайно в 1926 году его печатали как никогда обильно. Иуда щедро получал свои заработанные на крови сребреники. Другого объяснения странного дежурства в мертвецкой стихотворца-зиновьевца трудно найти.
В одном из питерских архивов мы два года добивались "личного дела" Князева. Так и не добились…
В заключение сюжета о стороже изувеченного, как мы полагаем, тела Есенина две цитаты. Одна из стишка Князева "Откровение Муссолини", обыгравшего фразу итальянского фашиста о попечении Иисуса Христа над здоровьем ближних. Автор - конечно же пылкий интернационалист и безбожник, - потешаясь, заключает:
И доселе всякий знает
От Читы и до Ростова, -
На ослах лишь выезжает
Церковь кроткая Христова.
(Выделено самим сочинителем-похабником; вечерний выпуск "Красной газеты", 1927, №70.)
В ответ красногазетчику по почте пришла следующая эпиграмма с примечательной анонимной подписью:
Циничен, подл, нахален, пьян
Средь подлецов, убийц и воров
Был до сих пор один Демьян -
Ефим Лакеевич Придворов.
Но вот как раз в Великий пост
Из самых недр зловонной грязи
Встает еще один прохвост -
"Поэт шпаны" - Василий Князев.
Не Есенин
Вероятно, подпись не случайна. Аноним, может быть, что-то знал о кощунственном задании Князева в мертвецкой Обуховской больницы.
В 1937 году Красного Звонаря расстреляли по статье 58-10. Реабилитирован в 1992 году. Жаль, что тогда расхожая формула "антисоветская пропаганда" не комментировалась. Он всю жизнь был ярым советским пропагандистом, только в Кремле хотел видеть не диктатора Сталина и его окружение, а Троцкого, Каменева, Зиновьева и им подобных.
Часть 2
ГЛАВА VIII
МАТРОС-БОСЯК И ЕГО ПРИЗРАК
В начале ноября 1925 года Есенин спешно приезжает в Ленинград, встречается здесь с другом, партработником Петром Ивановичем Чагиным, и своим давним знакомым, журналистом Георгием Феофановичем Устиновым (1888-1932). Надо помнить, поэту в то время угрожали судом, и поездка, очевидно, носила отнюдь не развлекательный, а - можно выразиться - разведывательный характер. Есенин явно нервничал, вероятно, наводил какие-то справки, с кем-то встречался. Вряд ли он намеревался перекочевать в Ленинград - его бы "достали" и здесь. О будущем назначении симпатизировавшего ему С.М. Кирова и любившего его П.И. Чагина он вряд ли знал. О перемещении их из Азербайджана в Ленинград стало известно лишь в конце декабря. Настроение у Есенина было крайне пасмурное (об этом пишет в своей книге фотографировавший его в ноябре Моисей Наппельбаум). С Вольфом Эрлихом в тот раз он встречался, но близко не общался и не давал ему никаких серьезных поручений. В Ленинграде жили более близкие Есенину люди, и в свете этого его декабрьская телеграмма Эрлиху с просьбой о снятии квартиры неожиданна…
Что же заставило его внезапно броситься в город на Неве?
…В начале сентября 1925 года он ехал с Софьей Толстой в поезде Баку - Москва и наверняка вспоминал гостеприимный азербайджанский кров Чагина. Издатель Иван Евдокимов требовал его возвращения в столицу, в противном случае грозил расторгнуть договор на выпуск его собрания сочинений.
6 сентября произошла проклятая неприятная история. Оставив жену в купе, Есенин направился в вагон-ресторан, но чекист-охранник, ссылаясь на приказ начальства, преградил ему дорогу. Есенин вспылил. Услышав перебранку, дипкурьер Альфред Мартынович Рога (49 лет) принялся нудно воспитывать несдержанного пассажира. Он узнал его, и ему, очевидно, доставляло удовольствие прочитать знаменитому поэту нотацию, тем более, если не ошибаемся, он сам пописывал вирши и не прочь был "дать урок" буяну-попутчику. Кстати, стихотворца по фамилии Рога нахваливал Вл. Маяковский на одном из заседаний Комакадемии в 1926 году.
Разгорелся скандал. Рога привлек к "делу" ехавшего в том же вагоне врача Юрия Левита, тогда начальника отдела благоустройства Моссовета. Эскулап-коммунальщик, видимо, чувствовал себя уверенно и видел в Есенине если не слесаря-водопроводчика или истопника, то уж никак не европейски известного поэта. Левиту покровительствовал "сам" Лев Каменев, проча его кандидатуру в наркомы здравоохранения Закавказской республики. Левит, вряд ли знакомый с понятием "такт", отправился в есенинское купе на предмет обследования психического здоровья "скандалиста". Легко представить, как последний реагировал на бесцеремонную выходку удачливого совчина.
Некоторые подробности этой истории впервые раскрыл английский есениновед Гордон Маквей в нью-йоркском "Новом журнале" (1972, кн. 109). Исследователь напечатал "Дело С. А. Есенина по обвинению его по статье 176 Уголовного кодекса". Дадим некоторые отрывки из этой публикации и сопроводим их нашими замечаниями.
В своем заявлении в прокуратуру А. Рога жалуется, что "известный писатель" пытался ворваться в его купе, и далее: "…он весьма выразительными и неприличными в обществе словами обругал меня и грозил мордобитием. <…> По дороге освидетельствовать состояние Есенина согласился врач Левит, член Моссовета, но последнего Есенин не подпустил к себе и обругал…" - следует известное "крамольное" выражение.
Рога не ограничился собственным видением конфликта, а пошел дальше: напомнил прокуратуре "возмутительное" общественное поведение Есенина в прошлом, даже сослался на "Правду", освещавшую в 1923 году некие его проступки. Уголовная яма рылась основательно, с намеками и прямыми обвинениями в духе типичных подобных процессов 20-х годов.
Не менее суров был и Ю. Левит. "Всю дорогу с момента посадки, кажется в Тифлисе, - писал он, - гражданин Есенин пьянствовал и хулиганил в вагоне… упорно ломился в купе Рога и обещал "избить ему морду". И т.д. и т.п.
Вот как эту историю излагает Есенин:
"6 сентября, по заявлению Рога, я на поезде из Баку (Серпухов - Москва) будто бы оскорбил его площадной бранью. В этот день я был пьян. Сей гражданин пустил по моему адресу ряд колкостей и сделал мне замечание на то, что я пьян. Я ему ответил теми же колкостями.
Гражданина Левита я не видел совершенно и считаю, что его показания относятся не ко мне.
Агент из ГПУ видел меня, просил меня не ходить в ресторан. Я дал слово и не ходил.
В Бога я не верю и никаких "Ради Бога" не произношу лет приблизительно с 14-ти.
В купе я ни к кому не заходил, имея свое. Об остальном ничего не могу сказать.
Со мной ехала моя трезвая жена. С ней могли и говорить.
Гражданин Левит никаких попыток к освидетельствованию моего состояния не проявлял. Это может и показать представитель Азербайджана, ехавший с промыслов на съезд профсоюзов. Фамилию его я выясню и сообщу дополнительно к 4 ноября начальнику 48-го отделения милиции.
29.Х.-25. Сергей Есенин".
Своим заявлением поэт как бы говорит: отстаньте от меня, дело не стоит выеденного яйца. Столкнулись амбиции преуспевающих чинов и достоинство многократно защищавшего свою честь легко ранимого человека (ранее на него заводилось более десятка уголовных, пахнущих сиюминутной политикой дел).
С подачи А. Рога и Ю. Левита Народный комиссариат иностранных дел (НКИД) обратился в Московскую губернскую прокуратуру. Та весьма оперативно передала "крамолу" судье Липкину. Судебное колесо завертелось. Последовали допросы, угрозы… Не помогли даже влиятельные заступники. Кто-то более всемогущий их отверг и, возможно, "порекомендовал" расправиться с поэтом.