Правду мог знать главный врач Обуховки Виктор Романович Штюллерн, работавший здесь с 1897 года. Но вскоре после описываемой трагедии он внезапно заболел и в сентябре 1926 года умер]. Еще в большей степени, по службе, мог быть хоть как-то посвящен в секрет старший прозектор больницы Вячеслав Николаевич Лукин, но каких-либо "ниточек" обнаружить пока не удалось. Архив Обуховки за 1925 год почти полностью уничтожен (увы, такая же картина документального разорения и по многим другим ленинградским организациям и учреждениям той смутной поры).
Добавим еще один темный "медицинский" мазок. Кто только не упражнялся в очернении поэта: политики, критики, журналисты, разная мелкая мемуарная братия… Многие из них только тем и зацепились в истории, что тявкнули раз-другой на покойного "Сережу". Но, пожалуй, больше всех изгалялся некий заезжий (1911 г.) из Швейцарии (проездом в Цюрих) психиатр Иван Борисович Талант (под этим именем он фигурирует в современной литературе о Есенине. В 1926 году он опубликовал в "Клиническом архиве" (Л. Т. 11. Вып. 2), наверное, самую грязную в истории психиатрии статью "О душевной болезни Есенина". В ней такие выражения: "величайший лирик пьянства", "…остается удивляться поистине пьяной любви поэта к зверям и всякого рода скоту", "…распад, расщепление личности" и т.п. (Есенина признавал абсолютно здоровым всемирно известный французский психолог Пьер Жане).
Автор этих и многих других гнусностей приседал на цыпочки перед Леопольдом Авербахом, приятельствовал с небезызвестным рифмоплетом Александром Крученых, заполонившим своей антиесенинской "продукцией" (так он именовал жанр своих злобных брошюрок) нэпмановский книжный рынок. Но Бог с ним, с этим окололитературным шулером, вернемся к Евгению Яковлевичу Голанту - никакой ошибки! - так его правильно именовать. Сей жулик от науки, оказывается, одно время обретался в Ленинградском педагогическом институте им. Герцена. Что примечательно - штатным доцентом вчерашний "профессор" утвержден 1 сентября 1929 года, когда троцкистские крысы побежали из своих насиженных нор в спасительные теплые углы. В Ленинграде жила сестра Голанта, - тоже психиатр, - видимо, она и порадела братцу, - не исключено: редактировала его "трактаты" в "Клиническом архиве", собрание выпусков которого представляет почти всю русскую литературу сумасшедшим домом.
Отыскалось и небольшое "дельце" Е.Я. Голанта. В нем есть любопытная пометочка: "1918-1920 г. Внешкольн. п/о, криминол.", что, очевидно, расшифровывается как занятие сиим мужем в некоем специальном подотделе криминологией.
В 1933 году в пединституте им. Герцена Е.Я. Голант исполнял обязанности заведующего кафедрой педагогики, но студенты почему-то не замечали его ума и познаний и протестовали против его лекций (это во времена-то всеобщего послушания); в ту пору профессиональный лжец пропагандировал псевдонауку педологию, и на одном из собраний (2 апреля 1937 г.) директор института Н. И. Стриевская, разгромив новомодный абстрактный зуд, сказала о Голанте: "…редко бывает в институте, мало и плохо работает". И добавила: "Поменьше бы каялись, побольше бы работали…" Типичный негодяй своего времени, за свои мерзости наверняка "пострадал", позже за подлость реабилитирован… - скучно на этом свете, господа.
ГЛАВА VII
ОН СТОРОЖИЛ ТЕЛО ПОЭТА
"Не в припадке увлечения, а совершенно сознательно говорю, что после Демьяна Бедного и Маяковского Вы более, чем кто бы то ни было (выделено автором. - В.К.) из наших поэтов, послужили пером революции впервые годы вооруженной борьбы, годы смертельной опасности, когда "смена вех" была не выгодным, а весьма рискованным делом" (рукопись, архив Пушкинского Дома).
Такую высокую оценку творчества Василия Васильевича Князева (Седых) дает в начале 30-х годов вульгарный критик - социолог Л.Г. Калмансон, более известный под псевдонимом Лелевич, - второй после Сосновского ненавистник Есенина. В тот период общественно-политические координаты сместились: самого Лелевича исключили из партии, он уже не комиссарил в советской печати как прежде, наводя страх на литераторов-попутчиков и всех недостаточно покрасневших авторов. А еще недавно этот новоявленный Писарев с партбилетом делал политику в литературе, нещадно хлестал в газетах и журналах писателей, используя методы "опертроек", председателем одной из которых он был в Гражданскую войну.
К тому времени сошла на нет и сомнительно-шумная известность Красного Звонаря - под таким псевдонимом любил выступать Василий Князев, сочинитель бойких стихотворных фельетонов, большевистских агиток и безбожных куплетов. Он вполне подходящий прототип Ивана Бездомного из "Мастера и Маргариты" Булгакова, но, в отличие от художественного персонажа, никогда не сомневавшийся в своем поэтическом таланте.
Князев пел оды коммунистам далеко не бескорыстно. По воспоминаниям современников, он мог зарифмовать любой "социальный заказ" и сшибал в редакциях не без помощи всесильного Зиновьева наивысшие гонорары.
После XIV съезда РКП(б) и особенно после 1929 года Князева, пропагандиста красного террора и мировой революции, выставили на задворки литературы, против чего он горлодерски возмущался, кроя на всех углах Сталина. "Ваша судьба, - писал ему в тот период его друг Лелевич, - вызывает во мне целый взрыв возмущения. - И успокаивал: - …Крепись! Классовая и неотделимая от нее историческая справедливость возьмет свое!" ("Справедливость" сей "неистовый" ревнитель 20-х годов понимал как обязательное собственное господство.) По закону нравственного возмездия, в 1937 году пришел черед Красному Звонарю отвечать за рифмованные призывы к кровавому насилию и отрицание всего святого. Разумеется, позже нашлись духовные родственнички Князева-Шарикова и Лелевича-Швондера, реабилитировавшие своих предшественников.
Теперь, надеемся, понятно, почему в ночь с 28 на 29 декабря 1925 года Князев сторожил тело Есенина в морге Обуховской больницы на Фонтанке. Здесь-то он сочинил пространное стихотворение (опубликовано в ленинградской "Новой вечерней газете"). Из этого опуса часто цитируют следующую строфу:
В маленькой мертвецкой, у окна,
Золотая голова на плахе.
Полоса на шее не видна -
Только кровь чернеет на рубахе.
Четверостишье обычно приводят как деталь - аргумент в пользу версии убийства Есенина. Меж тем все стихотворение говорит как раз об обратном. Не мог Князев разделять мнения о насильственной смерти поэта. Не для того он был приставлен цепным псом у заледенелого тела. Подпись под элегической балладой ("Живший его стихами") насквозь лицемерна. Никогда Князев не сочувствовал таланту Есенина и близких ему крестьянских поэтов - достаточно прочитать его пышущую к ним ненавистью книжку "Ржаные апостолы…", в которой он "стирает в порошок" Николая Клюева и его собратьев по перу, глумится над Россией и поет дифирамбы кровожадному Интернационалу.
"Все мы труп бесценный охраняем", - пишет странный ночной сиделец. С какой целью? - задаем мы резонный вопрос. Почему на роль сторожа выбран не какой-нибудь служитель прозекторской (здесь работали восемь человек), а заботливо опекаемый партцарьком Зиновьевым преданный ему бард?
Проверка показала: Князев действительно провел ночь в морге Обуховской больницы. В том же стихотворении он пишет: "Вон Беляев… кровью залит весь…" К трупу была прикреплена бумажка с фамилией страдальца. В ленинградской газетной хронике происшествий мы нашли заметку, сообщавшую о подростке Александре Беляеве, зарезанном трамваем в процессе его неудачной попытки вскочить на ходу на подножку. Так что Князев и вправду дежурил у тела убиенного Есенина.
Какой-то абсурд в стиле Гойи. Он присутствует во всей англетеровской истории: в контрольно-финансовых списках жильцов гостиницы фамилии Есенина нет, но его упорно в нее "поселяют"; ванны в 5-м номере нет (сохранилась инвентаризационная опись "Англетера", март 1926 г.), но воспоминатели "затаскивают" в нее поэта да еще присочиняют для пущей убедительности скандальный сюжетец с подогреваемым без воды котлом; милиционер, вчерашний наборщик солидной типографии, прошедший комиссарскую выучку и экзамен секретно-оперативной школы, составляет полуграмотный "акт" и дает его на подпись явно избранным понятым; следственный фотограф почему-то устраняется, а на его месте в злосчастном 5-м номере тут как тут придворный кремлевский мастер Моисей Наппельбаум, влюбленный в Свердлова и Дзержинского и "кстати" пожаловавший из Москвы; тело поэта еще не остыло, нет еще результата судмедэкспертизы, а ленинградские газеты наперегонки сообщают о самоубийстве, наконец - исчезают многие важнейшие документы есенинского "дела", как будто речь идет о зауряднейшем несчастном, а не о европейски известном человеке, стихи которого уже при жизни переводились в двадцати странах.