…Сразу же после допроса Есенин ринулся в Ленинград. Подчеркнем, сентябрьский дорожный скандал 1925 года привел в конце концов к декабрьской трагедии. Обратите внимание, в том же тревожном сентябре Есенин сжег на квартире своей первой жены Изрядновой (согласно ее воспоминаниям) большой пакет со своими рукописями. Не сомневаемся, в том пакете были его честные откровения "о времени и о себе". Видимо, опасность для его жизни была настолько велика, что он, бесприютный, не решился уничтожать свои записи при нежелательных свидетелях и сделал это в надежном месте. Подчеркнем, вся эта грустная история десятилетиями или замалчивалась, или искажалась. После его гибели прыткие газетчики и его трусливые знакомцы-мемуаристы трещали: покончил счеты с жизнью не случайно - ведь незадолго перед самоубийством почти свихнулся, что подтверждается его пребыванием в психиатрической клинике 1-го Московского государственного университета.
Волноваться Есенину было от чего - над ним тяжелой тучей навис неправедный суд с легко угадываемым печальным приговором. "Психов не судят", - напомнили ему родственники и с огромным трудом уговорили лечь в больницу…
Но вернемся к его странно-поспешной ноябрьской поездке в Ленинград. Скорей всего, он "наводил мосты" для подготовки бегства за рубеж. Из его письма от 27 ноября 1925 года к П.И. Чагину: "…вероятно, махну за границу". Полагаем, кто-то этот его замысел выдал. Предателя установить сложно, и на сей счет может быть немало предположений.
Мимоходом два небольших отступления. В свой ноябрьский приезд в Ленинград бесприютный поэт ответил на вопрос местного журналиста о материальном положении советских литераторов. "Хотелось бы, - говорил он, - чтобы писатели пользовались хотя бы льготами, предоставленными советским служащим. Следует удешевить писателям плату за квартиру. Помещение желательно пошире, а то поэт приучается видеть мир в одно окно" (Новая вечерняя газета. 1925. №208. 18 ноября).
Резким контрастом к этим словам звучит ответ на тот же вопрос преуспевающего кремлевского Демьяна Бедного: "А вообще говоря - жаловаться мне не на что".
Ноябрьское посещение Есениным Ленинграда запомнил прозаик Николай Николаевич Никитин (1895-1963), автор известного романа "Северная Аврора". В своих воспоминаниях он опровергает, что в тот раз поэт жительствовал в "Англетере", о чем любят порассуждать досужие следопыты. Оба они лишь заходили в гостиницу, где тогда остановились руководитель Московского камерного театра А. Я. Таиров и его артисты.
Другая встреча Никитина с поэтом состоялась на квартире Ильи Садофьева. "…Когда я пришел, - пишет мемуарист, - гости отужинали, шел какой-то "свой" спор, и Есенин не принимал в нем участия. Что-то очень одинокое сказывалось в той позе, с какой он сидел за столом, как крутил бахрому скатерти". В такое психологическое наблюдение можно поверить. Ожидавший суда затравленный Есенин мучительно искал выхода из создавшегося тупикового положения. Окружавшие же его благополучные литераторы не подозревали о смятениях московского гостя.
Метко охарактеризовал Николай Никитин и внезапный отъезд Есенина из Ленинграда - "…будто сорвался". Что-то случилось…
Далее наблюдательный прозаик вспоминает последние декабрьские дни 1925 года и роняет весьма примечательные для нашей темы фразы: "Помню, как в Рождественский сочельник кто-то мне позвонил, спрашивая, - не у меня ли Есенин, ведь он приехал… Я ответил, что не знаю о его приезде. После этого два раза звонили, а я искал его где только мог. Мне и в голову не пришло, что он будет прятаться в злосчастном "Англетере". Рано утром, на третий день праздника, из "Англетера" позвонил Садофьев. Все стало ясно. Я поехал в гостиницу".
Из многих вздорных записок о последних днях жизни Есенина свидетельство Никитина выделяется своей правдивой тревожной индивидуальностью (однажды они собирались вместе рыбачить на Оке). Особенно примечательны эти анонимные звонки каких-то псевдоесенинских радетелей. Уж не Анна ли Берзинь названивала? Позже она расписывала, как бросилась из Москвы в Ленинград "спасать поэта", искала его в гостиницах и прочее, но безуспешно. Если следовать логике Берзинь, беглец отказался от встреч со своими знакомыми, притаился в партийно-гэпэушном "Англетере", предпочтя общество "архитектора" Ушакова, "авангардиста" Мансурова и других незнакомых ему лиц. И какие оказались скрытные журналист Устинов, "имажинист" Эрлих да и тот же путаник-стихотворец Садофьев, никому не сообщившие о местопребывании Есенина. Сам же он, анахорет, почему-то за четыре дня не захотел позвонить ни доброму приятелю Оксенову, ни ранее дававшему ему кров Сахарову, ни тому же писателю Никитину. В 5-м номере, согласно сохранившейся инвентаризационной описи "Англетера", телефона не имелось (да и откуда ему было взяться, как уже выше говорилось, в наскоро меблированной комнате, бывшей аптеке. Но аппараты находились в 1, 2 и 3-м "а" номерах, висели рядом в коридоре, красовались у швейцаров (Оршман, Слауцитайс, Малышев); на просьбу постояльца в любую минуту мог откликнуться дворник Василий Павлович Спицын (p. 1877) - благо он жил в той же гостинице. Нет же, Есенин сидит бирюком, рад-радешенек, если к нему взглянут "опекуны" Устиновы и Эрлих.
Продолжаем анализировать "парадокс молчания" поэта. В "Англетере" постоянно днюют и ночуют известные в ленинградской культурной жизни люди: киноартист Павел Поль-Барон, артистка Екатерина Инсарова-Максимова, режиссер Мариинского театра Виктор Рапопорт, певица Софья Троян, еще один мастер киноэкрана - Михаил Колоколов и другие интересные личности, а бедный поэт ни к кому носа не кажет, прямо-таки отшельник. Между прочим, Николай Никитин писал: "И до смерти Есенина и после мне неоднократно приходилось слышать о его невероятной общительности. Да, он был очень общителен".
И чтоб такой компанейский человек накануне Нового года и Рождества (по новому стилю) отсиживался в полуподвальном номере гостиницы? - в это невозможно поверить.
За семьдесят с лишним лет ни один жилец "Англетера" (фарисеи Устинов, Ушаков, Рубинштейн не в счет) - а их насчитывается до ста пятидесяти - не оставил ни строчки, ни словечка о необычном госте, ни один работник того же дома даже не заикнулся по тому же поводу. Многие воспоминатели видели поэта всего лишь мимоходом, но оставили, однако, свои письменные разглагольствования, а здесь история, от которой вздрогнула не только читающая Россия, но и Европа, - нет, в которой раз утверждаем: не останавливался Есенин ни на час в злосчастном "Англетере".
Посоветуем всем, кто поверил "заботнице" А. А. Берзинь (псевдоним - Ф. Ложкин), "трогательно" разыскивавшей поэта в Ленинграде, обратиться хотя бы к ее биографии периода 1918-1921 годов, когда она, комиссар-политпросветчик, служила в 4-й и 12-й армиях, а одно время, если верить старому справочнику, заместителем начальника Политпросвета 44-й дивизии. Кто знает, не остался ли после того у Анны Абрамовны чекистский мандат. Есенин, кстати, в минуты откровения очень плохо отзывался о ней.
Нам на глаза попался протокол заседания бюро ячейки ВКП(б) отделения языка и литературы Ленинградского педагогического института им. Герцена (4 октября 1927 г.). Тогда филологи избрали некую Берзинь (имя и отчество не указаны) ответственной за работу в комсомоле. Не Анну ли Абрамовну? Помня, что здесь же работал "подписант" милицейского протокола Н.М. Горбова - Павел Медведев, литератор и чекист, недавно возглавлявший красную молодежь в 3-м полку войск ГПУ, историей педагогического образования в Ленинграде стоит заняться пристальнее.
Итак, поэт в лихорадочном состоянии возвратился вначале ноября в Москву, пожурил в письме за невнимание Чагина, упомянул Устинова, а через три недели спрятался от судилища в психиатрическую клинику. Дальнейшее известно.
От кого известно? Главным образом - от Эрлиха и Устинова. Двурушная натура первого разоблачена, вся его декабрьско-январская возня антиесенинская. Портрет второго "благодетеля" не так ясен. Попробуем обрисовать его, используя новые документально-архивные материалы.
Устинов, уроженец уездной глухомани Нижегородской губернии. Родители - староверы. Изгнан из церковно-приходской школы за богохульство. Плавал на пароходах матросом. Частенько буянил, а позже выдавал свои проступки за политические акции, направленные против "живоглотов-кровопийцев". Написал на эту тему скандальную брошюрку. Босячествовал - в его облике и характере угадывается Горьковский Челкаш. Не раз попадал в тюрьмы, как водилось, бегал из них. В начале первой мировой войны издал книжечку, в которой заявил себя русским патриотом. Скоро, однако, резко изменил свою позицию (выгодно!) и стал ярым пропагандистом поражения России. Февральскую революцию встретил эсером в Петрограде, тогда-то и состоялось его знакомство с Есениным. В дни Октябрьского переворота переметнулся к большевикам, исполнял роль их воинствующего рупора. В декабре 1917 - январе 1918 года редактировал газету "Советская правда" (Минск), освещавшую борьбу Красной Армии на Западном фронте.
Бегло полистаем это издание, задерживаясь на устиновских статьях и заметках.
"Мы говорим прямо и откровенно: русская революция является началом социальной революции во всем мире" (№2).
Устинов часто печатался под псевдонимом Георгий Фанвич. В 4-м номере его стихотворный фельетон "Небесное совещание":
А про Русь - отдельный сказ.
Исключительный приказ:
Если кончится война, -
Чтоб Гражданская была.