О поэте Василии Князеве, охранявшем тело Есенина в Обуховской больнице в ночь с 28 на 29 декабря, расскажем чуть позже. Среди других выделим Г.Е. Горбачева - важную партийно-идеологическую персону, мечтавшую затмить в текущей критике Троцкого после его падения на XIV съезде РКП (б). Именно с Горбачевым связана история элегии "До свиданья, друг мой, до свиданья…".
…29 декабря 1925 года вечерняя ленинградская "Красная газета" напечатала ставшие печально известными строки:
До свиданья, друг мой, до свиданья.
Милый мой, ты у меня в груди.
Предназначенное расставанье
Обещает встречу впереди.
Под стихотворением имя Сергея Есенина и дата: "27 декабря". В дискуссиях "Убийство или самоубийство?" это послание играет важнейшую роль, приводя в смущение сторонников версии преступления. В большинстве своем авторы разоблачительных статей автографа (?) этой последней "песни" не видели, так как его до сих пор строжайше охраняют, и открывался он глазам исследователей (тех, кто оставил свои подписи) за 1930-1995 годы не более пятнадцати раз.
Историю появления "До свиданья…" поведали Вольф Эрлих и журналист Георгий Устинов (?). Суть ее такова: ранним утром 27 декабря поэт якобы передал первому из названных "приятелей" рукописный листок, попросив не спешить знакомиться с "подарком". "Стихотворение вместе с Устиновым мы прочли только на следующий день, - утверждал Эрлих. - В суматохе и сутолоке я забыл о нем". Последняя оговорка многих не только смутила, но и возмутила (например, Августу Миклашевскую, которой посвящено стихотворение "Заметался пожар голубой…"). Устинов (?) в "Красной газете" (1925, 29 дек.), то есть в день появления в печати "До свиданья…", сделал жест в сторону "Вовы": "…товарищ этот просил стих (неграмотно. - В.К.) не опубликовывать, потому что так хотел Есенин - пока он жив…" Других свидетелей рождения элегии мы не знаем, но верить им, как уже было сказано, нельзя. Так и думали наиболее внимательные и чуткие современники. Художник Василий Семенович Сварог (1883-1946), рисовавший мертвого поэта, не сомневался в злодеянии и финал его представлял так (в устной передаче журналиста И.С. Хейсина): "Вешали второпях, уже глубокой ночью, и это было непросто на вертикальном стояке. Когда разбежались, остался Эрлих, чтобы что-то проверить и подготовить версию о самоубийстве. "…· Он же и положил на стол, на видное место, это стихотворение - "До свиданья, друг мой, до свиданья…". "…· …очень странное стихотворение…" (выделено нами. - В.К.).
Пожалуй, профессионально наблюдательный Сварог во многом прав, за исключением соображения о демонстрации Эрлихом "убийственного" послания. В этом просто не было необходимости - "подлинника" никто из посторонних тогда не видел. Более того, мы склонны считать, что его не видел в глаза даже сам "Вова" - ему, мелкой гэпэушной сошке, отводилась роль механического рупора оповещения.
В газетах о стихотворении сообщалось сумбурно, авторы писали о нем всяк на свой лад. В "Последних новостях" (Париж. 1925. 30 дек.) в информации ТАСС от 29 декабря говорилось: "На столе найдено начатое стихотворение, написанное кровью" (выделено нами. - В. К.). Тассовец, конечно, с чьих-то слов определил степень завершенности послания и, не видя его, дал ему "кровавую" характеристику. О неосведомленности журналиста свидетельствует и такая его фраза: "Поэту было только 22 года".
Заметьте: так же, как назойливо лжесвидетели "поселяли" Есенина в "Англетер", с такой же настырностью писаки сообщали о стихотворении "До свиданья…". Причем совершенно по-разному. Спешившая всех опередить вульгарная "Новая вечерняя газета" (ответственный редактор Я. Елькович) 29 декабря, когда еще полной согласованности в действиях убийц и их укрывателей не наметилось, информировала нейтрально: "На небольшом письменном столе лежала синяя обложка с надписью: "Нужные бумаги" (сочинял, видно, какой-то канцелярист. - В.К.). В ней была старая переписка поэта". Миф о предсмертном послании уже родился, но еще не обрел законченную форму.
Очевидно, более всего нашего читателя повергла в недоумение гипотеза о "забывчивом" Эрлихе, в глаза не видевшем адресованных ему строк. Ничего дерзкого в нашем предположении нет. Во-первых, откуда известно, что стихотворение посвящено "Вове"? От его сообщников по сокрытию правды о гибели поэта. Во-вторых, "Досвиданья…" в виденной нами рукописи не датировано (в газетной публикации помечено: "27 декабря"). В-третьих, обратите внимание, Эрлих об элегии нигде не распространяется, и это говорит не о его скромности, а об отчужденности "милого друга" от кем-то (?) наспех сочиненного восьмистишия. "Вова" отличался крайним тщеславием, и непонятно равнодушие к стихотворению, удержавшему его на плаву известности.
Наконец, никак не мог Вольф Иосифович быть "в груди" у Есенина - знали они друг друга шапочно - всего несколько встреч.
Настаиваем: Эрлих "До свиданья…" увидел впервые уже напечатанным в "Красной газете". Элементарная логика подсказывает: он "забыл" его прочитать 27 декабря, так как читать было нечего; согласитесь, если бы послание (в "подлиннике") существовало в тот день, его бы показывали всякому встречному-поперечному, дабы, так сказать, документально закрепить версию о самоубийстве поэта. Однако все это догадки. Обратимся к фактам, которые лишь подтверждают нашу версию.
Сравнительно недавно удалось точно установить: рукописный экземпляр "До свиданья…" принес в Пушкинский Дом (ПД) 2 февраля 1930 года заведующий редакцией и отдела рецензий журнала "Звезда" Георгий Ефимович Горбачев (1897-1942). Есть основательное подозрение, - оформлял прием "автографа" новоиспеченный сверхштатный сотрудник ПД, он же работник ГПУ П. Н. Медведев. В учетных данных рукописного отдела ИРЛИ Пушкинского Дома есть пометка о передаче этого листка через Горбачева "от В. И. Эрлиха". Вот так Эрлих! Есенин посвятил ему последнюю исповедь своей души (допустим такое), тем самым обессмертив его, а "Вова" не нашел времени доехать от своего жилья (ул. Литераторов, д. 19, кв. 3) до Пушкинского Дома на набережной Макарова, - тем более он эти февральские дни находился в Ленинграде (это известно из его писем к матери).
Г.Е. Горбачев являл собой слишком большую комиссарскую персону, чтобы находиться у Эрлиха на побегушках. Фраза из анналов Пушкинского Дома - "от В. И. Эрлиха" - лишь вынужденная дань легенде, по которой ему назначалась роль адресата "есенинского" послания.
Так как наше расследование приняло неожиданный оборот, расскажем о Горбачеве подробнее (мы нашли его "личное дело", анкеты, различные протоколы, фотографии и пр.).
Георгий Ефимович Горбачев родился в Петербурге в семье чиновника и акушерки. Девятнадцатилетним он, молоденький юнкер, щеголял в меньшевиках-интернационалистах. В июле 1917-го участвовал в "репетиции Октября", когда, по договору с немцами, петроградские большевики ударили в спину русской армии, сорвав ее наступление, запланированное на 5 июля. Вместе с Троцким, Луначарским, А. Коллонтай и другими (всего 141 человек) Горбачев попал в тюрьму за организацию военного мятежа и убийство более 700 казаков и мирных жителей (Ленин вместе с Зиновьевым скрылся в Разливе). А.Ф. Керенский, заигрывавший тогда с большевиками, многих государственных преступников выпустил из каталажки под денежный залог. В сентябре 1917-го освободился и Горбачев. В 1918 году он секретарствовал в петроградском рабочем клубе имени Бабеля, в 1919 году вступил в партию. Далее следует его быстрая комиссарско-чекистская карьера: сотрудник для поручений Политуправления Петроградского военного округа (ПВО), начальник Политотдела, заместитель начальника Политуправления ПВО, заместитель начальника ПУОКРА и т.д. По совместной работе (1920 г.) в агитотделе Петроградского губкома РКП (б) хорошо знал многих лиц, причастных к сокрытию "тайны Есенина".
Непосредственно по приказу Троцкого Горбачев вместе с другими "кожаными куртками" организовывал в 1921 году кровавое подавление Кронштадтского восстания. Энергичный, нахрапистый демагог, он успевал всюду: на партийной работе (одно время секретарствовал в Василеостровском райкоме партии), в лекционной пропаганде, на марксистских педагогических курсах и т.д. Как он учился в Петроградском университете (окончил его в1922 г.), можно легко догадаться, - как все революционеры-недоучки. У него была страсть к коммунистическим поучениям: в 25 лет уже преподавал в "университете им. Зиновьева", в политической академии им. Толмачева и в других вузах. В том же духе ретиво воспитывал он двух сыновей и дочь.
Когда под ударами Сталина после XIV съезда РКП(б) поджигатели мировой революции получили крепкого пинка, Горбачев, один из них, пристроился в Ленинградское отделение Госиздата под начало директора Ильи Ионова, собиравшего вокруг себя осколки троцкистской гвардии. С сентября 1925 года работал в редакции журнала "Звезда", где занимал ведущее положение, сохраняя старые партийно-гэпэушные связи. Его слова боялись. По воспоминаниям Иннокентия Оксенова, Горбачев не возражал против публикации в газетах честных статей о смерти Есенина, но-де всемогущий Лелевич-Калмансон из Москвы одернул ленинградских литераторов. Думаем, эту "утку" пустил сам Горбачев, с помощью своих дружков из Политконтроля ГПУ наложивший вето на малейшую правду о трагедии в "Англетере". Не случайно именно из "Звезды" пошла гулять по Ленинграду весть о самоубийстве Есенина.