Однако, на наш взгляд, все было закономерно. Из забавлявшегося внешней этнографией товарища ГПУ сделало для известной надобности крупного художника и контрреволюционера. Нисколько не удивимся, если станет известно, что Мансуров являлся крупной фигурой советской разведки за рубежом (об этом уже приходилось слышать). Никакой метаморфозы в 1926-1928 годах с ним не произошло, он всегда был "готовый к услугам". В опубликованном письме (12 июля 1971 г.) к ленинградскому знакомому он, говоря об Октябрьском перевороте в Петрограде, признается: "Я в первое же утро залетел в совершенно пустой Зимний дворец к Луначарскому - сотрудничать". Новоиспеченный министр просвещения попытался остудить революционный пыл двадцатилетнего честолюбца возможной виселицей временно отступивших монархистов, на что тот храбро ответил: "Ну что ж, тогда повесят вместе". Далее в письме реплика: "Так решилась моя судьба, и мы больше не расставались".
Вряд ли расставался с властью и ее авангардом этот юркий человек. Ни в октябрьские дни семнадцатого года, ни в декабрьские двадцать пятого.
К сказанному добавим интересный для нас штрих: в 1924 году Мансуров, тогда преподаватель художественно-промышленного техникума, проживал вместе с матерью в квартире №2 по 13-й линии Васильевского острова, а его сестра Мария, студентка Военно-медицинской академии, - в квартире №1, и не одна, а с Борисом Дмитриевичем Комаровым, командиром роты в политшколе ГПУ им. Энгельса (его удостоверение №1635 от 6 сентября 1924 г.). Вот ведь как иногда бывает полезным читать скучные домовые книги. Родственная (?) связь с зятем-чекистом еще не доказывает сотрудничества Мансурова с ГПУ, но приглядеться к нему заставляет. Вскоре Мансуров идет на повышение в ГИНХУКе и получает новую квартиру в самом центре города, в уже знакомом нам доме по улице Герцена, 45. Почему ему порадел хозяин госиздатовского особняка Илья Ионов (в прошлом студент Одесского художественного училища), догадаться нетрудно. Ионов питал слабость к искусству; очевидно, с его согласия в том же доме с сентября 1924 года разместилась школа живописи и ваяния С.И. Шаргородской.
Владение чекиста-управдома И.П. Цкирия, несомненно, еще будет предметом внимания есениноведов. Они, к примеру, заинтересуются проживавшим здесь с сентября 1926 года сотрудником ГПУ А.Ф. Борзаковым и другими товарищами. Но, думается, уже сегодня можно сделать вывод: Николай Клюев и Павел Мансуров не могли быть гостями Есенина, потому что, во-первых, он в "Англетере" не останавливался, во-вторых, один "очевидец" благоразумно помалкивал, другой беззастенчиво лгал.
К "гостям" Есенина причисляют и писателя Сергея Александровича Семенова (р. 1893). Обнаруженная нами его анкета (30 марта 1926 г.), личная карточка (1 февраля 1926 г.) и другие материалы позволяют полностью исключить его из "очевидцев", тем более сам он, насколько известно, никогда о своем посещении "Англетера" не говорил и не писал.
Уроженец деревни Наумов Починок Чухломского уезда Костромской губернии, Сергей Семенов учился только четыре года, а свои университеты проходил в Красной Армии, на Южном и Сибирском фронтах, где получил ранения и контузию. С 1918 по 1921 год он, большевик, был военным комиссаром, причем весьма заметным. Его хорошо знали Подвойский и Луначарский. С 1921 года - сотрудник "Правды", "Крестьянской газеты". В анкете сам указал: "воин комполитсостава Ленинградского военного круга", что, возможно, следует читать - один из комиссаров войск ГПУ. Далее Семенов пишет: "В Ленотгизе работаю с апреля 1923 г." - то есть под началом все того же Ильи Ионова. "Записанный" в очевидцы литератор оставил в анкете разоблачительную строчку: "С марта 1925 года по январь1926 года находился в бессрочном отпуску (без сохранения содержания)". В это время он жил вдали от Ленинграда, в деревне, где залечивал фронтовые раны и туберкулез. Не исключено: его могли срочно вызвать в город для "дачи показаний". По этому поводу хранил молчание, зная жестокие нравы ревностных солдат мировой революции. В январе 1926 года его назначили членом редколлегии журнала "Звезда". Стал получать солидный "партмаксимум". В семье облегченно вздохнули: мать (урожденная Арольская), жена (девичья фамилия - Цолорва), три сына и дочь получили возможность улучшить свое материальное положение. Но у него были мучительные сомнения в своем избранном пути. Еще 27 июня 1924 года он написал в альбом Н.М. Гариной, жене драматурга Гарина-Гарфильда: "Не тоска Гамлета, а мука коммуниста, огромная и страшная, как черное солнце, заставляет задавать себе этот вопрос ("Быть или не быть?" - В.К.), и я часто встречаю на своем небе пугающее меня черное солнце. Тоска! Тоска! Да нет, не тоска. Георгий (Устинов. - В. К.) сказал сегодня, что он и я сопьемся. В ту минуту я пожалел его, а не себя, а потом мне стало стыдно, что я пожалел его, а не себя". Эти исповедальные строки писались в "Астории", в нескольких шагах от "Англетера". 12 января 1925 года в письме к Борису Лавреневу он скажет: "Все мироздание кажется протухшим и требующим дезинфекции".
Сергей Семенов, видимо, переживал свое вынужденное грехопадение, потому, мучаясь сделкой с совестью, написал к 1-й годовщине смерти Есенина в "Красной газете" от 31 декабря 1926 года проникновенное эссе, назвав поэта самым достойным и светлым среди окружавших его людей. "Сергей Есенин, - писал он, - был самым ясным среди нас, самым лучезарным и, вероятно, самым запоздавшим для времени, в котором мы живем. Мы чувствовали его нужную единственность среди нас…"
Тогда, в период начавшейся кампании против "есенинщины", слово Семенова выглядело смелым поступком.
"Тревога души" часто заставляла писателя уединяться от людей, погружаться в свои невеселые мысли. 27 октября 1931 года литератор Михаил Слонимский писал Константину Федину, как однажды Семенов где-то пропадал до 1 часа ночи. Его родные и друзья переполошились и обшарили все больницы, отделения милиции, наконец пивные - исчез человек. "Оказывается, - шутливо сообщает Слонимский, - сей лирический джентльмен грустил на родных пепелищах. Дровяной склад оказался рядом с некоей окраиной, в которой он вырос; он там задумался на целых 12 часов и привез домой не дрова, а одну сплошную лирику". От такой иронии щемяще грустно: видно, сломался и потух прежний красный воин - и не столько от болей физических, сколько духовных.
Следующий "визитер" 5-го номера "Англетера" журналист Д. Ушаков. Его, как и других, Эрлих зачислил в кем-то назначенный список "гостей" Есенина. "Мне, остановившемуся в той же гостинице, - писал Ушаков, - …пришлось быть свидетелем его последних дней" (Северная правда. 1926, 6 янв.). И далее привычный уже набор имен, фактов, псевдонаблюдений психики поэта ("…раздвоенность, неуверенность в себе…" и т.п.). Этим выдумкам верили 70 лет, но никто не поинтересовался личностью автора воспоминаний. Мы покопались в архивах и выяснили следующее.
В 201-м номере "Англетера" в 1925 году жил Алексей Алексеевич Ушаков (р. 1890), представившийся в журнале постояльцев гостиницы как "архитектор" (может, "архитектор революции", как любил себя величать Троцкий). С Алексеем Алексеевичем разделяла будни жена Валентина Андреевна. При настойчивом желании личность А.А. Ушакова можно установить. С какой стати Есенин делил досуг с встречным-поперечным - непонятно. В Ленинграде жили более близкие ему люди, с которыми он мог разделить одиночество, но с ними он не встретился, а попал в заранее поставленный капкан.
Алексей, а не "Д." Ушаков, - случайная подставная пешка в закулисной игре. Сестра самозванца, Варвара Алексеевна Ушакова (р. 1876), в 1925-1928 годах работала прислугой "пламенного революционера" Андрея Теофиловича (Феофиловича) Арского (наст. фамилия - Радзишевский (1886-1934), автора более 80 книг и брошюр большевистского пошиба. Плодовитый сочинитель жил в чекистском доме 7/15 по улице Комиссаровской, в квартире №4. Рядышком, в 8-й, отдыхал от гэпэушных зданий причастный к сокрытию правды о гибели Есенина уже неоднократно упоминавшийся "член партии" "Петров" (о нем речь впереди).
Итак, "засветился" очередной "друг" поэта, прочие его "гости" - Илья Садофьев, Иван Приблудный, полунищий беллетрист Владимир Измайлов (р. 1870) - фигуры, призванные исполнять роль "козлов отпущения".
Остался последний знакомец Есенина, якобы посещавший 5-й номер "Англетера", - Григорий Романович Колобов (кличка Почем Соль). В тщательно идеологически причесанных примечаниях к собранию сочинений Есенина (1962 г. и др.) он скромно характеризуется: "советский работник". Проверяем - чекист, что подтверждается сохранившимися протоколами заседаний бюро и общих собраний (1926 г.) парторганизации 3-го Ленинградского полка войск ГПУ. Косвенно о том же свидетельствует проживание (1929) его брата, Николая Романовича Колобова (р. 1907) в квартире №46 чекистского дома №3 по улице Дзержинского (бывшей Гороховой, затем Комиссаровской).
Как видим, напущенный Эрлихом туман в 5-м номере окончательно рассеялся. Все "названные" им гости оказались мифическими.
Нельзя не заметить, что в "деле Есенина" активно задействованы ленинградские литераторы. Перечень указанных выше фамилий можно продолжить. (Как тут не вспомнить горько-ироничные слова Ивана Бунина из его "Окаянных дней" о писателях-извращенцах: "Литература поможет…")