Но как она его стесняла! Она своей маленькой особой наполнила все существование Ивана Павловича и перевер-нула всю его сонливо-спокойную холостяцкую жизнь тихо-го созерцателя. Все переменилось. Созерцать природу од-ному, погрузившись почти в нирвану, как-то любил делать Иван Павлович, не приходилось. Она была подле. Жи-вым дополнением этой природы, самым чудным ее произ-ведением, сидела она тут же, и меткие и восторженные ее восклицания и вопросы будили мысли Ивана Павловича и, как молния, резали темневший в его голове мрак.
- Это Венера, я знаю, а то Марс. А эти три звезды в линию, что это?
- Созвездие Стрельца, - вяло говорил задремав-ший после чая с ромом Иван Павлович.
- Дядя Ваня! Вы спите! В эту ночь! Смотрите, как го-рят звезды. Словно живые… Как вы думаете, на них есть живые существа?
- Говорят, на планетах есть. А кто знает? Там ведь никто не был. Только фантазия писателей носилась на Луну и на Марс.
- Я думаю, что там будут наши души. Глядя на эту голубизну синего неба, я начинаю понимать ту "жизнь бесконечную", о которой поется на панихиде… Смотри-те, вон и еще, и еще зажглись. Совсем над головой. Сколь-ко их! Вон то Плеяды… Там миллионы маленьких миров, и все это вертится и несется куда-то, и мы с ними! Милый дядя Ваня, я вам не надоедаю?
- Нет… Отчего же?
- Я знаю, что вы любите "помолчать"… А вот взой-дет луна, и они начнут гаснуть, милые звездочки.
Она сидела, опершись полными пухлыми руками, об-наженными до локтя, о перила веранды, а начавшая формироваться грудь ее нагнулась за перила, голова с туго, по-гречески, затянутыми на затылке косами была поднята кверху и четко рисовалась на фоне неба силуэтом, пол-ным красоты и гармонии.
И не мог не видеть Иван Павлович, что это женщи-на, что это прекрасная, молодая девушка, полная женско-го обаяния.
Она стесняла его.
- А вы знаете, дядя Ваня, у Мурзика прелестная звездочка на лбу. Совершенно правильный ромб. И вы за-метили, у него самые маленькие уши из всех трех. Завтра мы их поседлаем, и я поеду на Мурзике, а Царанка на Аксае.
- Но ведь они совершенно не выезженные. Это по-чти дикие лошади. Я знаю этих торгаутов. Да вы видали, что они делали, когда ваш калмык их чистил.
- Ого! - задорно воскликнула Фанни, - не впер-вой мне диких лошадей объезжать. Аида - и в степь!
- Но тут горы, обрывы, пропасти.
- А не все ли равно!
Фанни задорно свистнула.
И опять это был взбалмошный казачок-мальчишка, избалованный отцом сорванец…
Фанни внесла в жизнь Ивана Павловича и еще не-удобства. Она любила хорошо покушать. А стол постового офицера - спартанский стол. Борщ да рисовая каша - вот и все. На посту появилась корова и при корове дун-ганка. Откуда? - "Царанка привел". Кто приказал? - "Барышня Фаня" - как, по ее приказанию, называли ее казаки. Утром на столе стали часто появляться коржики, оладьи, пышки и пончики, стояли кувшины с молоком и кувшинчики со сливками. И обед стал иной. Запевалов начал под опытным руководством показывать большие успехи в кулинарном искусстве. Артельщик, ездивший в город, получал от "барышни Фани" длинный список, чего надо привезти. Из ее ящиков появлялись дорогие консервы, конфекты, варенье, печенье.
Спорить было невозможно. Она не признавала слов "мое" и "твое", но все было "наше", а в это "наше" она вносила так много "своего". И это становилось страшно.
Теперь вот купила лошадей. Значит, прочно думает засесть на Кольджатском посту. Куда-то ездит, что-то ищет. Не золото же в самом деле? Какая-то цель у нее есть. К этой цели она неуклонно стремится, не жалея де-нег.
Какая цель? Мужская или женская? Трудиться и за-воевывать себе свободу и право жить на земле - или по-работить женскими чарами мужчину, его, Ивана Павло-вича, и стать потом самой рабою его?..
- Дядя Ваня… Вот и луна. Смотрите, какой сконфу-женно-глупый у нее вид. Точно ей стыдно, что она так за-поздала… Вы знаете? Я уверена, что на луне нет людей. Ведь она совершенно замерзшая. Я учила… Правда?
- Правда.
- Ух! И поскачу же я завтра по плоскогорью! Дер-жи! держи! не поймаешь!.. Тут ни у кого нет борзых со-бак?
Иван Павлович не ответил. "Ну что с нею подела-ешь", - думал он.
VII
Запевалов, Царанка и дюжий казак Стогниев, нарочно позванный с поста как знаток этого дела и силач, посед-лали казачьими седлами Мурзика и Аксая. Фанни в лег-ком кафтане, подтянутом тонким ремешком в серебряном наборе, и кабардинской шапке, с нагайкой на темляке, по-донскому перекинутой через плечо, наблюдала за про-цессом седлания этих диких лошадей и подавала советы.
- Закрутки не надо! - кричала она. - За уши возьмитесь, вот и все. Ишь ты какой!.. За уши его!..
Глаза ее стали темными и горели восторгом. Локоны развевались под мягкими завитками бараньей шапки.
- Готов, Царанка?
Казаки поста толпились на дворе, обмениваясь впе-чатлениями. Не каждый из них рискнул бы сесть на такую лошадь.
- Феодосия Николаевна, неужели вы сами сядете на эту лошадь? Это безумие! - говорил Иван Павлович и чувствовал, что волнение охватило его.
Он никогда еще так не волновался. На всякий случай он поседлал свою лошадь.
Фанни даже не посмотрела на него. Ей было не до разговоров.
- Царанка, - обратился Иван Павлович к калмы-ку, - барышне нельзя ехать на Мурзике. Он совсем ди-кий.
- Барышне все можно, ваше благородие, - покор-но проговорил Царанка. - Готово, барышня, садись!
Он со Стогниевым едва сдерживали всего мокрого от пота Мурзика. Мурзик бил передними ногами, стараясь ударить державших его, и взвивался на дыбы. Глаза его метались во все стороны, открывая белки то вправо, то влево. Ноздри были раздуты. Он пыхтел и временами визжал. Страшно было подойти к нему.
Фанни быстро перекрестилась, легко подошла к лошади, схватилась левой рукой за поводья и за гри-ву, а правой, по-калмыцки, за переднюю луку, люди расступились… "Пускай"! - крикнул Царанка, и Фан-ни помчалась по каменистому широкому спуску. Мур-зик прыгал, горбил спину, бил задом, и на каждый его протест Фанни сыпала ему нагайкой по обоим бокам. За ней на Аксае летел и Царанка. Когда и как он сел, никто не успел заметить. Этот выделывал курбеты еще злее, но калмык впился в него ногами и все посылал его вперед.
- Ух! Хорошо, барышня! - крикнул калмык, обго-няя Фанни и сейчас равняя свою лошадь с ее.
Иван Павлович не мог их догнать на своем сытень-ком и круглом сером киргизе Красавчике…
Скачка продолжалась минут пять. Лошади сдали, пе-ребились на рысь, а через час все трое - Фанни, Царан-ка и Иван Павлович - ехали шагом на взмыленных ло-шадях к дому. Лицо Фанни горело восторгом победы, волосы развевались, грудь порывисто вздымалась, из полуоткрытого рта блестели зубы. Маленькой ручкой без перчатки она то и дело похлопывала по мокрой шее ло-шадь, и та ежилась от ее прикосновения и подбирала голову, не зная, сердиться ей на своего победителя или при-знать его власть, покориться и быть счастливой этой лас-кой.
- Посмотрите, дядя Ваня, - сказала Фанни, пока-зывая свою руку с кровавыми пятнами, мокрую от конс-кого пота с налипшими на нее темными волосами, - всю руку в кровь разорвала поводом. Даром что поводок у меня лучшей работы, совсем мягкий.
- Вы сумасшедшая, - сказал Иван Павлович. Фанни засмеялась.
- А ваш Красавчик-то и близко не мог подойти к Мурзику и особенно Аксаю, - хвастливым тоном маль-чишки сказала она. - И что за глупое имя Красавчик! Неужели вы лучше не нашли?
- Ну и Мурзик, по-моему, не лучше, - парировал Иван Павлович.
- Вы правы… Я согласна. Это Царанка его так на-звал. У нас на зимовнике была собака Мурзик, и Царан-ка ее очень любил. Но я буду ездить на Аксае. Он сильнее и наряднее. Вы посмотрите, какой узор у него на крупе. Точно леопард, а не лошадь. И пятна, как от тени листьев. Отчего это так? Но очень красиво. Вы знаете, когда он наестся овса и вычистится, у него рубашка будет замеча-тельно красива.
- Да, добрая лошадь, - сказал Иван Павлович, не-сколько обиженный замечанием насчет Красавчика.
- А вы все-таки бука, - кокетливо сказала Фан-ни. - Ну, попробуемте пойти рысью. Смотрите, идет. Ах, какая рысь. Вот никогда бы не поверила, что у такой ма-ленькой лошадки могут быть такие движения.
- Торгаутские лошади считаются в китайском Туркестане лучшими лошадьми, - сказал наставительно Иван Павлович.
- Ах, дядя Ваня, я хотела бы достать отличного турк-мена. Говорят, они рослы и резвы, как чистокровная ан-глийская, а нарядны, как араб. Ах, если я разбогатею, я заведу себе завод, где будут самые лучшие в мире лоша-ди. И сама буду скакать на них. Я слыхала, что в Ташкен-те скачет одна барышня и берет призы. Правда?
- Да. Это Елена Петровна Петракова, дочь генерала. - Завидую ей. - Ну, вам-то нечему завидовать.
- Почему?
- Да делаете все, что хотите.
- И отравляю вам жизнь, наслаждаясь своей волей. - Нет. Но я ужасно за вас волновался.
- Милый дядя Ваня. Помните о равноправии.
- Но я мог бояться и за товарища.
Они перевели лошадей на шаг и въезжали на пост, где казаки с нетерпением ожидали возвращения лихой девушки.
Фанни, перед тем как слезать, повернулась к Ивану Павловичу и сказала, мило улыбаясь: "Спасибо, дядя Ваня, на добром слове…"
И это ласковое слово точно солнечным теплом согре-ло одинокую душу Ивана Павловича.