Ну и тем хуже. Наваждение дьявольское, да и только. Желает путешествовать. Открытия делать. Пржевальский в юбке. Тьфу ты, пропасть! Ведь додумаются эти бабы… Начиталась, поди, книг. Эмансипация, равноправие. Драть ее некому было. Мать-то ее умерла, она еще маленькой была, а отец в ней души не чаял, все ей позволял. Лоша-дей арканом накидывала. С нее станет".
И только под утро заснул Иван Павлович и проспал потому утреннюю зорю и волшебный восход солнца за Кольджатскими горами.
А Фанни достала из одного из своих сундуков чистые простыни, постелила их, надела на подушки свои холод-ные наволочки, быстро разделась, юркнула под теплое одеяло и заснула глубоким сном усталого физически че-ловека, довольного собой, уснула тем крепким и волшеб-ным сном, который дает холод ночи на высоких горах.
Она проснулась тогда, когда пурпуровая полоса за-горелась на востоке, и, накинув туфли и легкий халат, бросилась на веранду любоваться восходом.
И опять вершина Хан-Тенгри показалась на полча-са из-за туч. Но теперь она была не серебряная, играю-щая томными красками опала, а розовая, прозрачная, воздушная, как облако. И долго Фанни не понимала, что висит это в небе, точно роза необъятной величины. Облако или гора? И когда догадалась, что это гора, то по-чему-то дивная радость сжала счастьем ее сердце и она тихо засмеялась. Засмеялась приветом великому Божьему миру. Засмеялась и солнцу, и этой горе, подножию Божь-его трона.
А когда солнце пустилось в свой путь и яркие краски побледнели, она, вся продрогшая и освеженная на утрен-нем холодке, прошла в свою комнату, разделась, растер-лась мохнатым полотенцем, оделась в легкую шерстяную блузу с мужским галстуком, зашпиленным брошкой, сде-ланной из подковного ухналя, в синюю юбку, надела желтые американские ботинки на шнурках с двойной толстой подошвой, стянулась ремешком, застегнутым широкой кавказской пряжкой из серебра с чернью, убра-ла свои волосы в модную прическу и, не похожая уже на мальчика, занялась с калмыком и Запеваловым хозяй-ством.
Из недр ее сундуков был извлечен круглый медный самоварчик, фарфоровый голландский чайник, чашка, ситечко, ложки, она достала свое печенье и английское варенье-мармелад. Явилась скатерть с зелеными полоса-ми блеклого цвета и бахромой по краям, салфеточки, та-релочки, хрустальная сахарница, вазочки для цветов и, когда в девятом часу на веранде появился Иван Павло-вич, он не узнал своего чайного стола.
Самовар пыхтел и пускал клубы белого пара, напе-вая песню о России, в порядке на скатерти стоял утрен-ний чай, а в вазочке торчали ветки желтых цветов дико-го барбариса, синие ирисы, сухоцветы, и красивый про-шлогодний репейник красовался среди белых и нежных анемонов.
И откуда она успела достать все это?
- Как спали, Феодосия Николаевна?
Фанни ему погрозила кулачком на это торжествен-ное название, и опять, несмотря на юбку, на прядки вью-щихся волос, красивыми локонами, набегавшими на лоб, перед Иваном Павловичем был задорный забияка - мальчишка и вечный спорщик.
Она, как хозяйка, уселась за самовар, и даже мрач-ный Запевалов любовался ею, как она распоряжалась за чайным столом.
- Кто у вас ведет хозяйство, дядя Ваня? - спросила она, намазывая сухарик печенья вареньем и аппетитно от-правляя его себе в рот.
Иван Павлович даже не понял. Какое хозяйство у по-стового офицера? Борщ из котла. Иногда денщик на вто-рое сжарит или сварит что-либо. Баранью ногу, убитого фазана или утку, козлятину или кабана. Хлеб привозят из полка, из хлебопекарни. Так же и чай, и сахар, и рис… Только ром, который он любит подливать в чай, состав-ляет его хозяйство и заботу.
- Но вы могли бы иметь молоко, масло, - сказала Фанни, когда Иван Павлович рассказал, как идет у него хозяйство. - Можно приготовить и наше донское кислое молоко, и каймак…
- Откуда?
- Я достану, - и опять самонадеянный мальчишка-озорник глядел на него из-под упрямых локонов хоро-шенькой барышни. - Можно будет сегодня попросить у вас взять лошадь для Царанки? Он поедет по моим делам.
- Какие у вас дела?
- Я хочу наладить вам хозяйство. Мне нужны лоша-ди для моих разведок. Я надеюсь найти золото, застол-бить участок.
- Что же, сами мыть думаете? Шурфовать? - на-смешливо сказал Иван Павлович.
- Там увидим. Может быть, и продам участок, если найду выгодного покупателя.
- Здесь нет золота.
- А я найду.
- Да для чего оно вам?
- Я хочу быть богатой. Богатство дает свободу. Я могу тогда поехать, куда хочу. Буду путешествовать.
- Скажите пожалуйста. Если бы это было так легко и просто, многие бы разбогатели.
- У меня счастливое будущее.
- Цыганка вам это нагадала?
- Нет. Хиромантка. По руке. Я верю в хиромантию. Задорный мальчишка стоял перед ним. Он протяги-вал ему свои маленькие ладони и говорил, задыхаясь от торопливости. Маленькие ручки были перед лицом, каш-тановый локон щекотал щеку, и свежий запах молодой девушки пьянил его.
- Вот это - линия жизни. Видите, какая она глубо-кая и четкая. А вот сколько маленьких линий ее пересека-ют. Это - приключения и опасности, это - перемена места, это - путешествия.
Близко-близко сверкали темные в серо-синем ободке задорные глаза, виден был нежный пушок, покрывавший щеки, и румянец под ним.
И жар охватывал Ивана Павловича.
"Неужели власть женщины так сильна, - думал он, - неужели и я, равнодушный к ее обаянию, так просто паду и низринусь в пучину любви?"
Но она уже отошла от него. Ее внимание отвлек орел, паривший над домом и тень от которого странным иерог-лифом ползала по песку перед верандой.
- Это орел? - восхищенно и, как ребенок, кладя па-лец в рот, спросила Фанни.
- Беркут, - отвечал Иван Павлович.
- Можно убить его?
- Попробуйте. Это не так легко.
- Я? - глаза у Фанни разгорелись, и опять задор-ный мальчишка, в синей шерстяной юбке, стоял перед ним.
Фанни схватила свою винтовку, приложилась и вы-стрелила. Орел сделал быстрый круг, поднялся выше и про-должал парить.
- Позвольте ваше ружье, - сказал Иван Павлович. Она молча отдала ему ружье.
Иван Павлович прицелился, грянул выстрел, и орел камнем упал на скат, на берегу Кольджатки.
- Ах! - воскликнула Фанни и в слезах от униженно-го самолюбия убежала в свою комнату.
"Нет, просто это ребенок", - подумал Иван Павло-вич, и, как бы нехотя, его мысль договорила ему: - И может быть отличным товарищем.
VI
Царанка привел лошадей.
Это были отличные каракиргизские горные лошадки, легкие, сухие, живые и энергичные. У них были маленькие, изящные головы с большими злыми глазами, сухие, креп-кие ноги и прекрасные спины с горбом. Их было три.
И откуда он их достал? И Иван Павлович, и казаки поста отлично знали, что хороших лошадей до ярмарки достать трудно, почти невозможно. А вот достал же!
- Ты где же, Царанка, лошадей достал? - спраши-вали его Иван Павлович и казаки, окружившие лошадей.
Калмык только ухмылялся счастливой улыбкой.
- Моя достал, - гордо говорил он. - Моя для ба-рышня все достал. Скажи: Царанка, птичье молоко до-стань, моя достанет. Такой калмык. А лошадь - калмык знает, где достать.
- Да где же, где достал-то, чудак-человек? - спра-шивали сибиряки, уязвленные в своем самолюбии, что вот приезжий, чужой человек, а их перехитрил.
- Далеко! - улыбался Царанка.
- Ну где? В Каркаре? Или Пржевальске?
- Моя не знает где. Вон там, - и калмык махнул в сторону Китая.
- Так ты в китайской земле был? Сумасшедший ты человек.
- Народ хороший. Добрый народ. Лошади хороши! Ух, хороши. Маленькие лошади. Наши калмыцкие боль-ше. Только хороши лошади.
Правда, за лошадей были заплачены большие день-ги, но зато это были настоящее торгауты, выведенные из самых недр Центральной Азии, считающиеся близкими родственниками дикой лошади, сильные, резвые и не-обыкновенно выносливые.
Лошадей поставили под навес, и Фанни и Царанка от них не отходили. Им сделали "туалет", несмотря на все их протесты, прибрали им гривки, челки, хвосты, щетки. Царанка вымыл их мылом, вычистил щеткой и скребницей, и лошадки заблестели, отливая темным каштаном в пахах и у крупа; на одной появились на темно-золотистом фоне черные пятна. Им и названия дали: Мурзик, Маныч и Аксай. Фанни целый день просидела в сарае подле них на вязанке соломы и достигла того, что эти дикие лошади стали позволять себя трогать, гладить, а к вечеру, долго обнюхавши маленькую ручку, протягивавшую им хлеб, недоверчиво взяли его, подержали во рту и, наконец, к великому счастью Фанни, прожевали его.
Она вскочила с вязанки и, сияющая счастьем, пошла к Ивану Павловичу, радостно крича:
- Дядя Ваня! Дядя Ваня! Смотрите, уже хлеб с руки едят. Царанка видал, как Мурзик взял и Маныч. Аксай дольше всех противился.
- Аксай лучше всех, барышня, будет, - говорил Царанка. - Это примета такая. Которая самая недовер-чивая лошадь - самая сильная будет.
- Но Мурзик лучше всех. И у него, дядя Ваня, гла-за добрые стали.
Иван Павлович должен был пойти и убедиться, что у Мурзика стали добрые глаза.
Да, это был ребенок, а не женщина. И так и приходи-лось смотреть на эту девушку и стараться не обращать на нее внимания как на женщину.