Всего за 309.9 руб. Купить полную версию
О росс! вся кровь твоя отчизне – довершай!
Не Риму – праотцам великим подражай.
Смотри, перед тобой деяний их зерцало;
Издревле мужество славян одушевляло:
Царица скифская , рассеяв персиян,
Несытого кровей главу отъемлет Кира;
Опустошителю Персеполя и Тира
Вещают их послы: "Богами скифам дан
Плуг – чтоб орать поля, меч – биться за свободу;
Будь другом, не врагом ты храброму народу.
Женоподобных нет меж нами индиян;
Нет тканей пурпурных, смарагдов, перл и злата –
Стрелами, копьями и бронями богата
Лишь Скифская земля . Мужей увидишь здесь –
За независимость все, все мы ополчимся,
Или смирим твою неистовую спесь,
Иль ляжем все костьми, – тебе ж не покоримся!" (272–273)
2.4. Скифы и "Русский характер" (Н. И. Гнедич, А. С. Пушкин)
Поэтическое отождествление "скифов", "россов" и "славян" в стихотворении Воейкова, как и скифская метафора Наполеона, не остаются без последствий. Н. И. Гнедич в своем послании "Иностранцам…" (1824 г.) прямо, без обиняков именует себя "скифом". И сам лирический герой – скиф, и принадлежит он к общности скифов, имеющих свои "обычаи", застольные прежде всего. Если Воейков еще призывал подражать предкам-скифам, то здесь уже метафорическое значение начинает превалировать над основным (историческим):
Приветствую гостей от сенских берегов!
Вот скифского певца приют уединенный…
Воздайте, гости, честь моим богам домашним
Обычаем, у скифов нас , всегдашним:
Испей, мой гость, заветный ковш до дна
Кипучего задонского вина;
А ты, о гостья дорогая,
И в честь богам,
И в здравье нам,
Во славу моего отеческого края,
И славу Франции твоей,
Ковш меда русского, душистого испей.
Когда-нибудь и вы в родимой стороне,
Под небом счастливым земли свободной вашей,
В беседах дружеских воспомните о мне;
Скажите: скиф сей был достоин дружбы нашей:
Как мы, к поэзии любовью он дышал,
Как мы, ей лучшие дни жизни посвящал,
Беседовал с Гомером и природой ,
Любил отечество , но жил в нем не рабом ,
И у себя под тесным шалашом
Дышал святой свободой (133–134).
Здесь развивается тот мотив "скифского сюжета", с которым мы уже встречались в письме у К. Н. Батюшкова. "Скифство" (и это глубоко не случайно) обнаруживается при встрече с "иностранцами". "Сенские берега" (Париж) здесь соотносятся со "скифским" приютом. Противопоставления Восток – Запад (как у Воейкова) здесь нет; напротив, есть сближение: "слава Франции" соотнесена с любовью к "Скифии", "святая свобода" – общая для автора и его французского адресата ценность. Конечно, Гнедич находится ближе к просветительской позиции, знакомой по Вольтеру: его самоименование скорее шутливо-аллегорично, как у Вольтера, когда он пишет об "империи киммерийцев", где совсем недавно "во всей своей свирепости господствовала дикая природа, а ныне царят искусства, великолепие, слава и утонченность" (355). Лирический герой Гнедича – это уже "просвещенный скиф", но еще не "романтический".
Обе линии – просветительская и романтическая, а также сентиментальное представление о "грубом" скифе своеобразно преломляются в раннем пушкинском послании "К Овидию":
Рожденные в снегах для ужасов войны,
Там хладной Скифии свирепые сыны,
За Истром утаясь , добычи ожидают
И селам каждый миг набегом угрожают… [2, с. 218]
И "хладная Скифия", и "угрожающий" характер скифов, ставшие уже стереотипами сюжета, принимаются Пушкиным и даже усилены в звучании: скифы здесь уже "рождены в снегах" и названы "свирепыми" – в этом можно видеть развитие и усиление прежних геродотовских мотивов и просвещенческих эпитетов дикий и грубый. Скифы описываются как "хищники": "утаясь, добычи ожидают". Впрочем, в тексте это "овидиевское" восприятие. Поэтическая конструкция у Пушкина здесь непростая: Овидий – посланец юга в северной Скифии, а лирический герой, alter ego автора, наоборот, "суровый славянин" в ссылке, которая впоследствии получит название "Южной". Но и этот "юг", и север – скифская земля, которая сближает поэтов, и само "переселенчество" начинает осмысливаться как "кочевничество", "скифство":
На скифских берегах переселенец новый,
Сын юга , виноград блистает пурпуровый [2, с. 220].
Виноград-"переселенец" здесь (по ассоциации с древней метафорой "вина поэзии") равно может быть отнесен к обоим поэтам – Овидию и Пушкину. Скифы, по Геродоту, изначально винограда (который в данном контексте приобретает и общее значение "культуры") не знали. И далее собственно скифская тема у Пушкина (в отличие от скифского сюжета, который получит глубокое развитие в "Цыганах") оказывается постоянно сопряжена с "виноградным" мотивом.
В частности, "дикость" скифа иронически переосмысливается поэтом в ряде произведений как способность к обильным застольным возлияниям, с легким оттенком оргиастичности. "Скиф" становится у него почти что синонимом "пьяницы". Уже в послании 1822 г. "Друзьям" говорится о "жажде скифской" , а в двух поздних стихотворениях 1835 г. (анакреонтическая ода LVII и также проникнутое античными мотивами "Кто из богов мне возвратил…" от лица римлянина) высказываются полярные позиции, но объединенные одной идеей:
Мы не скифы , не люблю,
Други, пьянствовать бесчинно [3, с. 375].
И:
Теперь не кстати воздержанье:
Как дикий скиф хочу я пить.
Я с другом праздную свиданье,
Я рад рассудок утопить [3, с. 390].
Итак, пушкинское ироническое переосмысление "дикости" скифской – это способность к безудержному и безрассудному веселью, пьянству. Здесь уже намечается "мостик" к "дионисийству" Вяч. Иванова и цыганской теме у Ап. Григорьева и Блока. Вообще же "пьянство" скифов не изобретение Пушкина. Греки считали варварским скифский обычай пить неразбавленное вино, в результате чего те теряли контроль над происходящим. Исходный источник этого мотива – рассказ Геродота о мидийском царе Киаксаре, перебившем вождей скифов, когда они напились допьяна на устроенном в честь них пире (58) [I, с. 106].
Скифская "свирепость" среди поэтов пушкинского времени поэтически усиливается, превращаясь в "кровожадность" и даже "злодейство". П. А. Катенин в Идиллии ("Между Оссы-горы и горы высочайшей – Олимпа…" (1831 г.) характеризует скифа (исторического, без метафорики) следующими словами:
Скифу предал в руки , жадному крови злодею :
Узами члены связав, он острою медью с живого
Кожу совлек (223).
С "диким" скифом с семантическим оттенком "кровожадный" мы встретимся еще в шуточном стихотворении Баратынского "Ропот" 1841 г. Там оппозиция: нег европейских питомец – дикий скиф , несомненно, уже идеологизирована в контексте начавшегося спора между западниками и славянофилами (но одновременно и де-идеологизирована, так как это послание к мухе , которая и превращает своим укусом "западника" в "скифа", "жадного смерти врага" (198).
Итак, скифские мотивы и темы зарождаются в русской поэзии конца XVIII – начала XIX в., прежде всего, как героический миф о "воинственном", "диком" до свирепости и жестокости, сильном и выносливом, но безудержном в веселье и разгуле северном "варваре"-скифе. Все указанные черты имплицитно проецируются на формирующийся в это время концепт "русский характер", корректируя представление о нем. После блестящей победы в Отечественной войне 1812 г., которая в это же время будет осмыслена как "скифская война", росс и скиф, скифское и российское, Скифия и Русская земля поэтически сближаются до полного отождествления.
2.5. Миф о "естественном человеке" и романтическая концепция народности
Е. А. Дьякова, характеризуя литературную группу "Скифы", отмечала: "руссоистско-толстовское" убеждение в нравственной чистоте и органической мудрости "естественного человека" претерпевало в 1910-е гг. странную мутацию, переходило в любование силой и красотой "естественного народа" .
Это утверждение содержит двойную неточность: во-первых, "естественный человек" и "естественный народ", будучи разными концептами, возникли в одно и то же время, и одно не было порождением другого. А во-вторых, русское "скифство" не было кратковременной "мутацией" руссоизма или толстовства. Как мы уже убедились и еще увидим дальше, оно подготавливалось несколько столетий.