Всего за 309.9 руб. Купить полную версию
2.3. "Скифская война"
Любая идентификация (а в случае со "скифством" мы имеем дело именно с попыткой установления идентичности) требует точки зрения другого. Как и многое в русской культуре, "скифство" обязано своим происхождением внешнему взгляду европейца. Чтобы русские могли увидеть в себе скифов, кто-то должен был сначала увидеть их со стороны и соответственно назвать. Конечно, о скифах писал еще Геродот, но античные представления должны были актуализироваться и быть сфокусированными вновь. Актуализация "скифского сюжета" произошла благодаря популяризации текста Геродота в эпоху Просвещения. Но в XVIII столетии споры велись вокруг греческого первоисточника, а первый русский перевод 4-й книги истории Геродота, содержащий его знаменитый "скифский рассказ", был осуществлен лишь в 1819 г., и, несомненно, это было сделано как раз в связи с актуализацией скифского сюжета , которая, как несложно убедиться, начинается в 1812 г. и связана с Отечественной войной. Именно с этого момента слова "скиф" и "скифское" становятся широко употребительными.
Судя по всему, человеком, который увидел и как бы вновь "узнал" в русских скифов, был "романтический император" Наполеон Бонапарт. В изложении Е. В. Тарле это произошло следующим образом: "Наполеон, когда ему доложили о первых пожарах, не обратил на них особенного внимания, но когда 17 сентября утром он обошел Кремль и из окон дворца, куда бы ни посмотрел, видел бушующий огненный океан, то, по показаниям графа Сегюра, доктора Метивье и целого ряда других свидетелей, император побледнел и долго молча смотрел на пожар, а потом произнес: "Какое страшное зрелище! Это они сами поджигают… Какая решимость! Какие люди! Это – скифы!" . Современные исследователи отмечают, что Наполеон Бонапарт, читавший "Историю Карла" во время своего Русского похода, сомневался в достоверности вольтеровского повествования, тем не менее именно этим сочинением, по всей видимости, и было подсказано то слово, которое вырвалось у императора при виде горящей Москвы.
Таким образом, узнавание состоялось, слово было произнесено, и новый романтический миф о "русских скифах" начал действовать в истории. Нельзя не отметить событийный ряд, сопровождавший новое рождение мифа: московские пожары, горящие оставленные дома, Кремль в кольце бушующего пламени. Вероятно, Наполеон в эту минуту вспомнил рассказ Геродота о войне Дария со скифами, которые заманивали его вглубь своей страны, уклоняясь от решительного боя и применяя тактику "выжженной земли": "Скифы решили не вступать в открытое сражение с персами… Скифы стали медленно отступать, угоняя скот, засыпая колодцы и источники и уничтожая траву на земле" (246) (см. подробнее: Геродот IV, 120). Как известно, жившие на повозках скифы легко снимались с места и уходили от любого врага в недоступные для него земли. Таким образом, Наполеон разгадал тактику "скифской войны" и предвидел ее будущий ход (отступление из России по старой разоренной дороге и постоянные изнурительные столкновения с небольшими отрядами конных партизан).
Партизанская война, столь значимая в двух Отечественных войнах, – это, в сущности, то же, что "скифская война" – термин, который появился вскоре после окончания войн с Наполеоном и который стали связывать с именем М. Б. Барклая-де-Толли, представившего на утверждение императору Александру I свой оборонительный план военной кампании в марте 1810 г. Однако у Барклая нет выражения "скифский план" войны, нет и других геродотовских аллюзий; это, по всей видимости, позднейшее изобретение историков войны 1812 г., переосмысливших слова Наполеона, произнесенные в виду московского пожара. По крайней мере, таково авторитетное суждение Тарле: "Не "скифский план" искусственного заманивания противника, а отход под давлением превосходных сил – вот что руководило действиями Барклая в первые месяцы войны. О "скифском плане" стали говорить уже на досуге, когда не только война 1812 г. окончилась, но когда уже и войны 1813–1815 гг. отошли в область прошлого. Первым вспомнил о скифах сам Наполеон…" .
Косвенное подтверждение того факта, что актуализация скифского сюжета связана именно с французским императором, содержится в набросках А. С. Грибоедова к трагедии о 1812 г., где Наполеон рассуждает о характере и достоинствах русского народа следующими словами: "Размышление о юном, первообразном (курсив мой – И. Б.) сем народе, об особенностях его одежды, зданий, веры, нравов. Сам себе преданный, – что бы он мог произвести?" . Литературный образ "скифа" во многом был ответом на вопрошание Грибоедова – Наполеона о нравах "первообразного" народа. В. Маркович, комментируя эту грибоедовскую запись, отмечает, что у него в означенный период (1822–24 гг.) "крепнет и окончательно оформляется мысль о "народности" (о "первообразном" духе нации) как о плодотворной основе всех проявлений общественной жизни, как о решающем условии полноценного развития культуры" .
Иными словами, Грибоедов непосредственно связывает мысль о русской народности и рассуждения Наполеона: "романтический император" и романтическая концепция народности как "первообразного" духа нации сближены в творческом восприятии писателя.
Отметим, что именно в период наполеоновских войн скифская метафора прочно входит в культурное сознание "передового русского интеллигента", что подтверждают, в частности, письма с фронта предромантика К. Н. Батюшкова. Характерно выражение, которое употребляет он в письме Гнедичу 30 октября 1813 г.: " Мы теперь в Веймаре, дней с десять; живем покойно, но скучно. Общества нет. Немцы любят русских, только не мой хозяин, который меня отравляет ежедневно дурным супом и вареными яблоками. Этому помочь невозможно; ни у меня, ни у товарищей нет ни копейки денег в ожидании жалованья. В отчизне Гете, Виланда и других ученых я скитаюсь, как скиф " . Скитаться и скиф здесь поэтически сопряжены, и оба представляют метафору "скиф" как "русский заграницей", которой в XIX в. суждено большое будущее. Интересно, что "заграница" в рамках скифского сюжета – это, как правило, Франция. Батюшков, хотя и пребывает в Веймаре, но питается "французскими" яблоками и находится в составе армии, воюющей с наполеоновской Францией. Привязка к Франции (французская тема в скифском сюжете как его родовая черта) сохраняется в целом ряде стихотворений XIX в. (Н. Гнедич, А. Фет, Вяч. Иванов).
Но если у Батюшкова "скиф" – это пока еще поэтическое сближение, осторожное сравнение, основанное на романтическом концепте "скитаний", то поэт-карамзинист А. Ф. Воейков, порывая с тенденцией "дистанцирования" от исторических скифов и вслед за Ломоносовым сближает "скифов" и "славян" до полного отождествления. В своем вдохновенном послании 1812 г. "К отечеству" он творит уже полноценный скифский миф:
О Русская земля , благословенна небом !
Мать бранных скифов , мать воинственных славян!
Юг, запад и восток питающая хлебом, –
Коль выспренний удел тебе судьбою дан !
Твой климат, хлад и мраз , для всех других столь грозный,
Иноплеменников изнеженных мертвит,
Но крепку росса грудь питает и крепит (271).
Здесь по отношению к скифу вместо привычных "дикий" и "грубый" употреблен новый эпитет – "бранный", и это, конечно же, является следствием победы 1812 г. "Скифы" и "славяне" – два воинственных племени, связанных общей родиной – Русской землей и общей историей. "Воинственные славяне" выступают как наследники "бранных скифов", продолжатели их дела. Это очень существенный "поворот" скифского сюжета, через Воейкова он впервые происходит в русской поэзии. Представление о Русской земле здесь, конечно же, восходит к ПВЛ и "Слову о полку Игореве", являясь, как мы помним, одним из исходных понятий русского историософского текста. Ключевые параметры скифского мифа у Воейкова заданы, помимо эпитета "бранный", темой амбивалентного холода, смертельного для врагов, но спасительного для "росса", и "хлебом".
Данные мотивы, несомненно, восходят к Геродоту, который, во-первых, упоминает скифов-пахарей [IV, 18] , во-вторых, повествует о "летающих перьях", из-за которых нельзя ничего видеть и невозможно проникнуть в северные пределы скифской страны, подразумевая, конечно, метель и снег [IV, 7], и, наконец, пересказывает скифскую легенду о золотом плуге, упавшем с неба [IV, 5]. Плуг и меч – символы скифской цивилизации, подражать которой, согласно поэтической мысли Воейкова, надлежит нынешней, российской, ведь Русская земля в прошлом – это Скифская земля. Свобода и земледелие представлены здесь, таким образом, двумя основополагающими цивилизационными факторами. Воейков фактически противопоставляет российско-скифский Север "римскому" Западу: