Всего за 309.9 руб. Купить полную версию
Миф о "естественном человеке", вопреки утверждению Е. А. Дьяковой, практически одновременен мифу о "естественном народе". Если происхождение первого традиционно связывают с Руссо и кругом его идей 40–60-х гг. XVIII в., то концепция "естественного народа" прослеживается уже в предромантической литературе, в частности в таком известном памятнике, как "Песни Оссиана" Макферсона (1762–1777 гг.). Макферсоновские бритты, начинающие длинный литературный ряд гордых и свободолюбивых шотландских горцев, – ближайшая и очевидная для современного исследователя параллель будущим "русским скифам". Именно в предромантизме возникает интерес к народной поэзии, фольклору, который и становится главным источником романтического мифа о естественном народе" (отметим, что глубокий интерес к народной поэзии был свойственен всем "русским скифам" XX в., желавшим быть продолжателями традиции).
Действительно, предромантики, стоящие еще всецело на позициях Просвещения, открывают и опровергают "предрассудки", а романтики уже преклоняются перед народной поэзией, культивируют ее, постепенно метонимически перенося этот культ и поэтизируя сам "народ". В. И. Луков в монографии о предромантизме (в тезаурус которой странным образом не попали такие ключевые термины эпохи, как "народ" и "народность") отмечает: "Именно предромантики открывают эстетическое богатство народного творчества, опровергают устоявшуюся мысль о "невежестве" народа, о "грубости" и "неэстетичности" его произведений" .
Начало же культа "естественности", в рамках которого были сближены до тождественности "нация" (natio) и "природа" (natura), было положено трудами Ж.-Ж. Руссо ("Об общественном договоре") и Г. Гердера ("Идеи к философии истории"). Если первый, как уже отмечалось, ввел понятие "естественного человека", то второй – идею "органического" существования народа и его особого "духа", то есть собственно концепцию "естественного народа": "В противовес просветительской идее государства Гердер выдвигает понятие "народа" как живого органического единства", – отмечают современные историки философии . "Когда впоследствии Иоганн Г. Фихте в "Речах о немецкой нации" (1808 г.) увидел в национальном сообществе основную движущую силу истории и одновременно выдвинул концепцию "избранного народа", который на данном историческом этапе лучше других реализует универсальные ценности, путь к новой категории, каковой стала народность, а затем и для споров, какой народ лучше выражает смысл истории, был открыт", – пишет один из современных исследователей категории "народности" и "почвенничества" в русской культуре Анджей де Лазари .
"Проблема народности оказывается в центре литературной борьбы первого десятилетия XIX в.", – отмечал Ю. М. Лотман, посвятивший данному вопросу ряд обстоятельных работ . Первые отголоски предромантической концепции народности на русской почве исследователь находит уже у Александра Радищева, хотя для последнего она и не становится определяющей, и он со временем переходит к более созвучным его веку идеям Гельвеция . А. де Лазари полагает, что первым термин народность использовал кн. П. Вяземский в письме Ал. Тургеневу из Варшавы 22 ноября 1819 г. Что характерно, в этом же году вышел первый русский перевод "скифского рассказа" Геродота . Совпадение знаменательное. Кроме Вяземского темой народности в России в этот период занимались О. Сомов, В. Кюхельбекер, Н. Полевой и многие другие. Более полно и последовательно концепция народности отражается у "архаистов" начала XIX в.: А. С. Шишкова, Н. П. Гнедича, гр. Ф. Растопчина, С. Н. Глинки. "Архаисты, – пишет Лотман, – сделали значительный шаг вперед в сторону идей романтического века, положив в основу своих рассуждений народ, нацию как некоторую автономную и замкнутую в себе субстанцию, не разложимую механически на отдельных индивидов, а являющуюся как бы индивидом высшего порядка" .
Новое романтическое понимание народа и народности затем будет уже развито "младоархаистами": Грибоедовым, Катениным, Кюхельбекером и другими – вплоть до Пушкина. Именно у них, согласно Лотману, "утопический культ русской старины" соединяется "с культом Природы" . Именно у русских традиционалистов ("младоархаистов") начала XIX в. возникает чисто историософское понимание народа, культивируемое далее как "западниками", так и "славянофилами", либералами и консерваторами, почвенниками, народниками, революционерами-социалистами и другими.
Предромантики и романтики фактически представляют своей творческой деятельностью новый этап в развитии скифского сюжета. Следует даже усилить данное утверждение: они совершают настоящую "скифскую революцию" в понятиях. Для них "дикий" перестает быть отрицательной категорией. Вслед за Руссо они романтизируют дикаря, полемизируя с карамзинистским культом всего изящного и цивилизованно-утонченного.
Именно в полемике с "карамзинизмом" у Грибоедова впервые встречается специфическое употребление слова "хищник", близкое по значению к "дикому скифу": "Хищник в руссоистском контексте Грибоедова (как и у Пушкина в "Кавказском пленнике": "…хищник возопил") – оценка положительная, синоним дикого и свободного человека (курсив здесь и далее мой – И. Б.). В письме В. Кюхельбекеру от 27 ноября 1825 г. Грибоедов именует "хищников" "вольным, благородным народом" . Еще характернее сказано в письме к С. Бегичеву от 7 ноября 1825 г.: " Борьба горной и лесной свободы с барабанным просвещением " . Как мы видим, свобода у романтиков не сопутствует, а противостоит Просвещению. Метафорический эпитет "барабанный" здесь, что очевидно, характеризует европейскую цивилизацию Нового времени с ее регулярной государственностью (и, значит, Петровскую империю как часть ее), противоположным же полюсом этой "стесняющей" государственности оказывается свобода, которую Грибоедов готов увидеть в кавказских горцах (аналогия с шотландскими для современного исследователя здесь также очевидна).
2.6. Скифская идиллия (В. В. Капнист, В. Г. Тепляков)
Встречаясь с европейской концепцией "естественного народа" (Руссо, Гердер), которая до определенного момента параллельна развитию скифского сюжета в русской культуре, скифский миф попадает в поле идиллического хронотопа. Так, в переводной оде "Против корыстолюбия" (III, XXIV, 1814 г.) ее автор В. В. Капнист вслед за Горацием создает утопическую страну "блаженных кочующих скифов" – уже прямых предшественников пушкинских цыган:
Блаженней геты и степные
За понтом скифы жизнь ведут,
Что на колесах подвижные
Их домы за собой везут;
Земля , без граней , им свободно
Приносит жатвы и плоды ,
И ратаи там лишь погодно
Проводят тучные бразды ;
Один, скончав свою работу,
Другому труд передает,
Взаимну доставляет льготу
Соседу своему сосед.
…
Там муж не раб жене богатой,
Она не знает волокит,
Наследны доблести – не злато
Всяк драгоценным веном чтит.
Там в браке верность неизменну
Хранит врожденный страх стыда:
Забывших клятву их священну
Преступниц нет иль смерть – их мзда (184–185).
Развивая идущий от скифского рассказа Геродота "хлебный" мотив сюжета, Гораций стремился показать, что обширные владения скифов и их обильные плоды являются следствием неиспорченности их нравов, отсутствием в них порока корыстолюбия, который обличается им в современном ему обществе. В переводе две империи сближаются: "римское" прочитывается через "российское". Несмотря на то что автор стремится быть наиболее близок подлиннику, звучание получается почти сатирическое. И если "хлебный" мотив здесь вполне узнаваем и традиционен со времен Геродота, то идеальная нравственность, "доблести" скифов – неожиданный мотив в свете разворачивающегося скифского сюжета, который превращает здесь само название скифов в условность. Условно-идиллическим был этот образ и у Горация, поскольку "наследна доблесть" трудно согласуется с идущим от Геродота мифом о воинственности, безудержности и жестокости скифов.
Тем не менее, несмотря на некоторую условность, и этот мотив имеет большое значение для развития скифского сюжета. Он находит продолжение в романтической элегии ныне полузабытого, но в свое время весьма ценимого А. С. Пушкиным и его кругом поэта В. Г. Теплякова.
Тепляковские скифы из "Третьей фракийской элегии" (1829 г.) получили в наследство от отцов и свято берегут богатство дикой их свободы (618). Знакомый нам эпитет дикий здесь окончательно прощается со всем смысловым рядом, связанным с грубостью, жестокостью, свирепостью и становится признаком неизменно положительно маркированной черты поэтических скифов – свободы. Дикая здесь значит: естественная, первобытная, присущая золотому веку. Скифы Теплякова – это "химически чистый" "естественный народ" Гердера, "природы сын" (619, 620). Основные эпитеты, употребляемые со словом "скиф", – бедный (в значении: неимущий) и счастливый (как синоним беспечного ):
И кочевал счастливый скиф
Беспечно по лесам душистым… (620)