Всего за 309.9 руб. Купить полную версию
Таким образом, на Руси определенная местная память о топониме "скифь" ("скуфь") дожила до времен первых летописей, то есть до первой четверти XII в., хотя автор этого фрагмента и оговаривается, что зовется так земля "от Грек". При этом, как было доказано, словосочетание "отъ Грекъ" не могло обозначать: "с греческого языка", а значило только: "от людей греческой народности", "от земель, обитаемых греками" и "от Греции, из Греции" . Скуфь, Скифия – древнейшее историческое название территории юга России, поэтому нет ничего удивительного в той роли, которую впоследствии сыграет скифский сюжет в историософском тексте русской культуры. Впрочем, упоминания "скифского" в древнерусской литературе достаточно маргинальны. Возвращение скифской темы происходит в начале Нового времени, когда политические и культурные связи между Россией и Западом становятся интенсивнее. В этот период в целом господствовало представление о скифе как о "варваре", "дикаре", восходящее к античной традиции, которое было усвоено европейским сознанием в Новое время, по-видимому, начиная с XVII в., и во всяком случае было уже отчетливо сформулировано в эпоху Просвещения. Полагая себя (приблизительно начиная с IX в.) единственным наследником и правопреемником греко-римской цивилизации, европейское сознание усвоило и оппозицию Востоку. Представление об этом Востоке у европейцев вплоть до XIX в. и даже позже было, как и у античных авторов, довольно расплывчатым, окутанным легендой: с одной стороны, там виделась угроза, с другой – источник всего таинственного и чудесного. Причем восточная граница Европы была очень нечеткой , что также находило опору в античных представлениях, где к востоку и северу от известных эллинам пределов располагались легендарная Гиперборея и "скифы" как общее название для самых различных племен.
Еще Вольтер, описывая Россию XVIII в. в своей "Истории Карла XII" (1731 г.), оперирует античными географическими названиями и этнонимами: Танаис, Понт, Борисфен, Палус Меотис, скифы, сарматы, роксаланы и прочие. То есть он смотрит на Россию сквозь античную оптику как на "Скифию". Сами русские допетровского периода для него – варварский народ, описанию дикости которого он посвящает несколько страниц своей истории. В философской повести "Царевна Вавилонская" (1768 г.) мы находим почти дословно повторяющееся описание дикой Скифии, в которой "не было городов, а следовательно, и никаких изящных искусств. Кругом простирались лишь обширные степи, и целые племена жили в палатках или повозках" (353) . Однако теперь Вольтер, впечатленный просвещенной императрицей Екатериной, аллегорически представляет Россию как "Киммерию". "Империя киммерийцев", когда-то "ничем не отличавшаяся от Скифии, но с некоторых пор ставшая такой же цветущей, как государства, которые чванятся тем, что просвещают другие страны" (354), – это цивилизованная Россия во главе с просвещенными монархами. Для автора это новый этап осмысления феномена России, суть которого высказана им в письме к Дидро 23 сентября 1762 г. "В какое время мы живем! Франция преследуют философов, а скифы ей покровительствуют".
Таким образом, дикая варварская Россия-Скифия возникает в эпоху Просвещения как результат переписанной античности – в той же мере, в какой Западная Европа усваивает себе образ греко-римской цивилизации. Именно с этим уже сформировавшимся стереотипом о "диких" скифах – восточных кочевниках и северных варварах, скорее всего, связаны попытки первых русских авторов, обратившихся к скифской теме, "растождествиться" с древними скифами, дабы подтвердить свою приверженность европейской идентичности.
Автор оригинального и обширного исторического труда "Скифская история" (1692 г.) Андрей Иванович Лызлов, фактически, называет скифами предков татар и турок, с которыми борются "россиане" вместе с другими европейскими народами. Он, в частности, пишет: " Но от пятисот лет и больши, егда скифове народ, изшедши от страны реченныя их языком Монгаль, ея же и жители назывались монгаилы или монгаили, поседоша некоторыя государства [яко о том будет ниже], измениша и имя свое, назвашася тартаре, от реки Тартар или от множества народов своих, еже и сами любезнее приемлют или слышат " . То есть, согласно Лызлову, скифы – это монголы, изменившие самоназвание на "татары". В Российскую землю (как и турки в Западную Европу) они приходят как завоеватели. Политический заказ этой книги (видимо, князем Василием Голицыным) в разгар крымско-турецких кампаний, непосредственными участниками которых были и А. И. Лызлов, и командующий русским войском кн. В. В. Голицын, в преддверие русско-турецких войн XVIII в. более чем очевиден. Лызлов, несомненно, работает в рамках общеевропейского антитурецкого, антиисламского идеологического "тренда". Это подтверждают и современные исследователи "Скифской истории". Е. В. Чистякова пишет: "Автор… горячо призывал к единению сил европейских народов для борьбы с татаро-турецкими завоеваниями" , а А. П. Богданов указывает на то, что "в соответствии со своими взглядами А. И. Лызлов заостряет антитурецкую и антимусульманскую направленность источников" .
Вслед за А. И. Лызловым и Вольтером мнение о "скифахтатарах" находит поддержку у такого автора, как Антиох Кантемир. В своей "Песни IV. В похвалу наук" (1734 г.) он говорит о "диких скифах", презиравших всякую государственность, но склонившихся, тем не менее, перед Мудростью Просвещения:
И кои всяку презрели державу,
Твоей склонили выю, усмиренны,
Дикие скифы и фраки суровы,
Дав твоей власти в себе знаки новы (201).
В примечании Кантемир разъясняет, что "дикие скифы" – "татаре, сиречь" (207).
М. В. Ломоносов, опровергая это заблуждение, присоединяется к другому, также весьма сомнительному утверждению немецкого придворного историка Т. З. Байера (высказанному в работе 1728 г. "De origine et priscis sedibus Skytharum"), который "финцев, естландцев и лифландцев почитает остатками древних скифов" . "Чудские поколения суть от рода подлинных древних скифов, – делает вывод Ломоносов, – ныне по большей части Российской державе покоренные или уже из давных времен в единнарод с нами совокупленные" . Единство скифов и чуди Ломоносов выводит логически, на основании явно недостаточных историографических и языковых данных. Байер производил слово "скиф" от финского скита – стрелок; Ломоносов считает, что "имя скиф по старому греческому произношению со словом чудь весьма согласно" и что греки заимствовали у славян их название чуди. Ломоносов тем самым утверждает славяно-российскую идентичность как особый цивилизационный мир между античным миром и скифами-чудью, с которыми, правда, славяне давно в "единнарод" совокупились. То есть русские – все же скифы, пусть только отчасти. Этот тезис необходим Ломоносову для оспаривания "норманнской теории". В. К. Тредиаковский считал, что само название скифов у Геродота произошло от русского слова "скитания", что, по мнению Василия Кирилловича, отражало их кочевой образ жизни. Первый русский филолог выказывает здесь точное чувство языка, и к его глубокому суждению мы ниже еще вернемся. Спор о связях скифов и славян шел на протяжении всего XVIII столетия, и в нем принимали участие, помимо М. В. Ломоносова и В. К. Тредиаковского, немецкие придворные (то есть в тот период – "официальные") историки Г. З. Байер и Г. Ф. Миллер.
Но пример Ломоносова и Тредиаковского здесь скорее исключение. Стремление "растождествиться" с "дикими" скифами просматривается у всех "русских европейцев" XVII–XVIII вв. вплоть до Н. М. Карамзина. Однако выработанный Просвещением концепт "естественного народа" вносит свои коррективы в это стереотипное представление, а с определенного момента, когда "дикий" становится синонимом "естественного" , вынуждает менять знаки буквально на противоположные.
Но уже в словоупотреблении карамзинистов, которые были предромантиками, можно проследить некоторую динамику относительно "скифского". Так, известный карамзинист И. И. Дмитриев употребляет иронически по отношению к слову "скиф" эпитет "грубый" (что в заданном контексте является, конечно, синонимом "дикого"). В "Послании к Аркадию Ивановичу Толбугину" (1795–1799 гг.) он выражается так:
Грубый скиф по бороде ,
Нежный Орозман душою … (335)
Здесь появляется важный атрибут поэтического образа скифа – борода , которая затем не раз еще будет встречаться, особенно в сочинениях европейцев о России. Если дикий скиф – это стереотип европейского Просвещения, следствие европейской рецепции античной культуры, то грубый скиф (в противоположность культу изящного и утонченного) – выражение явно сентиментальное. Но заметим, что у Дмитриева "грубость", как и борода, может быть обманчивой личиной для нежности и чувствительности.
Таким образом, если Кантемир, судя по всему, является первым русскоязычным автором, употребившим по отношению к скифу устойчивый эпитет "дикий", то в кругу карамзинистов складывается представление о внешне "грубом", "бородатом", но нежном "в душе" скифе. И это будет существенно для последующей эволюции скифского сюжета у романтиков. У самого Карамзина в его "Истории" скифская тема присутствует лишь как стилизованный пересказ Геродота. "Карамзин по сравнению со своими предшественниками не внес ничего нового в трактовку геродотовских сюжетов" – отмечает А. А. Нейхардт .