Всего за 309.9 руб. Купить полную версию
Народы Европы наиболее преуспели в деле христианизации жизни и мира, вообще же это всемирное общее дело , в которое нужно вносить свою лепту, но которой Россия, как всю жизнь казалось Чаадаеву, пока не внесла. Правда, в том, что когда-нибудь это произойдет, в мировой нравственно-религиозной миссии России Чаадаев не сомневался.
"На Западе все создано христианством <…> Несмотря на всю неполноту, несовершенство и порочность, присущие европейскому миру… нельзя отрицать, что Царство Божие до известной степени осуществлено в нем" (51, 53). Здесь ключ и к критике России у Чаадаева. Он не смог включить Россию в некий единый план истории, согласно которому, как ему казалось, разворачивались события на Западе. Это приводило его к противоречию: с одной стороны, он был убежден в провиденциальном характере мировой истории, в строгой неслучайности и связи событий – "пружина искупления" должна была разжиматься неотвратимо; с другой стороны, он видел, что в России этот закон почему-то не работает, Россия провидением как бы проигнорирована: "Провидение исключило нас из своего благодетельного действия на человеческий разум… всецело предоставив нас самим себе"; "Провидение как бы совсем не было озабочено нашей судьбой" (47).
Но разве возможно быть вне или обойти Провидение, коль скоро наличие его в мире признается мыслителем? И может ли общий закон Творца проигнорировать целую огромную христианскую Империю? Здесь у Чаадаева возникал некий "когнитивный диссонанс", который и вылился в раздражительный "русофобский" тон Первого письма. "Христианский философ" не находит никакого внятного объяснения, кроме того, что Россия, по его словам, "заблудилась на земле". То есть русский народ упорно не может осознать своего призвания и уже несколько раз упускал свой шанс вмешаться в общечеловеческую историю. Чаадаев задается вопросом: "Почему христианство не имело у нас тех последствий, что на Западе?" – и сам отвечает: "Мы замкнулись в нашем религиозном обособлении… нам не было дела до великой мировой работы… где развивалась и формулировалась социальная идея христианства… Мне кажется, что одно это могло бы заставить усомниться в Православии, которым мы кичимся" (49–51).
Однако впоследствии его позиция в отношении России несколько скорректировалась (он нашел ей место в своей утопической модели будущего), а отношение к Православию и к Византии как религиозному источнику поменялось радикально: от " жалкой, глубоко презираемой западнохристианскими народами Византии, к которой мы обратились <…> повинуясь нашей злой судьбе " (1829 г.) (48) – к " цветущей Византии , откуда осенило нас святое Православие " ("Ответ на статью А. С. Хомякова…", 1843 г.) [1, с. 543]. В письме графу Sircour (1845 г.) Чаадаев пишет: "Наша церковь по существу – церковь аскетическая, как ваша – социальная… это – два полюса христианской сферы, вращающейся вокруг оси своей безусловной истины" [2, с. 174].
Таким образом, критика России остается в силе, однако, Чаадаев верит, что наступит момент, когда "пружина искупления" заработает и здесь, причем так, что это повлияет на аналогичные процессы по всему миру.
Что же: Россия станет самой христианской страной Европы? Разумеется, нет. По Чаадаеву, она "разрешит большую часть проблем социального порядка", в этом ее мировая миссия. "Христианский философ", таким образом, становится невольным пророком социалистической революции, предвосхищая тот умственный переворот, который впоследствии так поразит современников в Александре Блоке периода "Двенадцати" и "Скифов". Разница лишь в том, что Чаадаев представлял себе "разрешение социальных проблем" как европеец , Блок же, наслушавшись "музыки революции", воспел азиатскую стихию, должную разрушить (и тем самым – разрешить) привычный европейский социальный порядок. Разумеется, и оценки этого порядка у Чаадаева и Блока противоположны. Однако, в сущности, мысль Блока периода "Скифов" идет за Чаадаевым, Одоевским и Достоевским: все они убеждены во всемирной миссии России, в том, что именно она должна разрешать мировые социальные вопросы (см. подробнее гл. 3 настоящего исследования).
Глава 2
Скифский сюжет: истоки
2.1. Понятие "скифства"
Исследование историософии русской революции с неизбежностью подводит нас к "скифству" – важнейшей метафоре, сочетающей в себе революционный и национальный смыслы. "Скифство" как литературное движение и шире "скифский сюжет" в историософском тексте русской культуры заслуживают самого пристального внимания, поскольку именно здесь наиболее тесно и показательно переплетались историософские, эсхатологические, национальные, освободительные и революционные мотивы. Революцией движет пафос возвращения к изначальному , поэтому она всегда нуждается в образе, который будучи реконструктивным, и дает образец этого изначального. Для немецких реформаторов таким идеальным образцом стали первые христиане, для художников Возрождения – античное искусство, для французских революционеров – политические формы Древнего Рима.
В русской культуре образом революционной реконструкции суждено было стать скифам. В ходе русской революции этот образ, конечно же, был быстро забыт, а сами политические скифы – партия эсеров – репрессированы одними из первых. Однако это не отменяет ценности скифского сюжета и скифского мифа для научного исследования, ведь, согласно Блоку, этому сюжету суждено "вечное возвращение".
Истоки скифского мифа в русской культуре – романтизм, декабризм, славянофильство и народничество. "Скифский сюжет", как мы покажем в этой главе нашего исследования, является одним из стержневых в истории русской культуры XIX в. "Скифство" XX в., будучи новым идейным течением, синтезировало все основные темы русской историософии Х–XIX вв., преодолело даже ее роковую полярность (западничество – славянофильство). Одно только это обстоятельство делает скифскую тему магистральной в культуре начала XX в. Начало же, истоки "скифского сюжета" следует искать существенно раньше.
"Мистический нигилизм, мистическая революционность стали также той почвой, на которой в русской культуре родился и просуществовал вплоть до начала 20-х гг. "скифский" миф, – пишет Е. А. Бобринская. – В конце XIX и начале XX в. "скифская" тематика оказалась тем центром, в котором неожиданным, на первый взгляд, образом соединились мистические и историософские концепции, оккультизм, радикальная революционность и реальная политическая практика" . В данном высказывании прослеживается стремление дать широкое обобщение, однако, на наш взгляд, не указаны все источники русского "скифства" и не дано четкого обозначения – что все-таки такое "скифство": "миф", "тематика", идеология или что-то другое?
Е. В. Концова отмечает, что в "скифах" XX в. соединялось ницшеанское "дионисийство", выражавшееся в стихийности, безудержности, вольности, и "панмонголизм" В. Соловьева, привносивший геополитическую проблематику ("Восток – Запад")… Скифами стали называть себя те, кто хотел подчеркнуть особую патриархальность, "варварство", глубинную сопричастность российским древностям (часто нарочито в противоположность западному – условно эллинскому – типу), свое духовное здоровье и жадность жизни в отличие от "постепеновства" старой, одряхлевшей в своем развитии Европы" . Д. Магомедова подчеркивает следующие аспекты "скифства": "Скифство" понималось как вечное стихийное стремление к свободе, способное прорваться через косную мещанскую успокоенность и обновить обветшалый "старый мир". Излюбленными историческими параллелями в публицистике и поэзии "скифов" были сопоставления революционных событий в России с эпохой первых лет христианства, Голгофой и Воскресением, а также с Римской империей периода ее разрушения "варварами" и скифами. Крушение старого уклада жизни воспринималось как начало новой эры мировой истории, равной по значению эпохе христианства. От "варварских масс" – новой движущей силы истории, – "скифы" ждали новой этики, опрокидывающей христианскую систему ценностей, а также нового мироустройства, одним из вариантов которого оказывался "мужичий рай" – утопия крестьянских поэтов" .
Таким образом, "скифский сюжет" завязывает в единый узел тему революции с русским христианством, крестьянским утопизмом и другими историософскими и эсхатологическими концепциями конца XIX – начала XX в. Вместе с тем немногочисленные исследователи, обращающиеся сегодня к скифской проблематике, указывают на то, что "скифство" начала XX в., будучи достаточно заметным эстетическим явлением, в отечественном литературоведении остается малоизученным.
2.2. "Великая Скуфь" и "дикие скифы"
"Скифский сюжет" русской культуры – один из самых древних, истоки его можно найти уже в Повести временных лет (XI–XII вв). Причем для летописца "Скифия" – "Скуфь" является синонимичным обозначением "Русьской земли": И бе множество их, седяху бо по Бугу и по Днепру оли до моря, и суть городы ихъ и до сего дне, да то ся зовяху от Грекъ Великая скуфь [1, с. 70].