Всего за 399 руб. Купить полную версию
Конечно, велик соблазн увидеть в этой "истории" следствие деятельности будущего дерзкого мятежника. Однако документы такого вывода сделать не позволяют: в "возмущении" семеновцев Муравьев-Апостол, как и большинство других офицеров полка, не был виноват. Более того, он сделал все от него зависящее, чтобы удержать свою роту от присоединения к "бунтовщикам". Но удержать солдат ему не удалось.
Но несмотря на явную невиновность Муравьева-Апостола, "семеновская история" сломала его военную карьеру. По итогам разбирательства император приказал перевести всех офицеров полка из гвардии в армию. Правда, при этом они получили положенное при таком переводе повышение на два чина – но все равно считались штрафными. Они были лишены права на отставку и отпуск, их, вплоть до личного распоряжения Александра I, запрещалось повышать в чинах.
Окруженный романтическим ореолом несправедливо обиженного властью человека, в конце 1820 года подполковник Муравьев-Апостол появился в армии: сначала в Полтавском, а потом в Черниговском пехотном полку. Спустя год поле перевода, в январе 1822 года, он встретился с Пестелем. О том, что было дальше, он рассказал следователям: "Я сошелся в первый раз по переводе моем в армию с Пестелем в Киеве… с 1822-го года и до последнего времени имел деятельнейшее участие во все[х] дела[х] общества".
Документы свидетельствуют: Сергей Муравьев-Апостол оказался ярким харизматическим лидером, умевшим очаровывать людей и силой собственного властного обаяния вести их за собой. Причем сам он хорошо понимал эту свою способность, без сомнения причисляя себя к "энергичным вождям", чья "железная воля" – залог победы революции. Свою власть над людьми Муравьев – не без некоторой бравады – демонстрировал товарищам по заговору.
Так, в середине ноября 1825 года в Васильков приехал эмиссар Пестеля поручик Николай Крюков. Время было тревожное: только что умер император Александр I, но событие это еще не было предано огласке. Главнокомандующий 2-й армией П. Х. Витгенштейн и начальник штаба П. Д. Киселев, пытаясь сохранить конфиденциальность информации, предпринимали тайные поездки и секретные совещания. Сторонники Пестеля в армейском штабе в Тульчине решили, что "общество открыто". И Пестель через Крюкова просил Муравьева переждать тревожное время, предупреждал, "дабы по случаю тогдашних обстоятельств он не начал бы неосторожно".
В ответ Муравьев вывел Крюкова "пред какую-то команду и спросил: "Ребята! Пойдете за мной, куда ни захочу?" – "Куда угодно, Ваше высокоблагородие"".
По свидетельству же ближайшего друга Муравьева, сопредседателя Васильковской управы Михаила Бестужева-Рюмина, "солдат он не приготовлял, он заранее был уверен в их преданности".
* * *
Пестель на следствии отмечал: Муравьев-Апостол и Бестужев-Рюмин "составляют, так сказать, одного человека". Но оценки современниками личности Бестужева-Рюмина разительным образом отличались от их оценок личности Сергея Муравьева. Самый молодой из пяти казненных в 1826 году лидеров заговора, Бестужев-Рюмин, подобно Пестелю, чаще всего вызывал у своих знакомых отрицательные эмоции.
Весьма нелицеприятно характеризовал Бестужева на следствии генерал-майор Михаил Орлов: "Бестужев с самого начала так много наделал вздору и непристойностей, что его к себе никто не принимает".
Не пощадил казненного товарища по Южному обществу и Николай Басаргин, почти тридцать лет спустя написавший, что сердце у Бестужева-Рюмина "было превосходное, но голова не совсем в порядке". В мемуарах же Ивана Якушкина Бестужев-Рюмин и вовсе характеризуется как "взбалмошный и совершенно бестолковый мальчик", "странное существо", причем, по мнению мемуариста, "в нем беспрестанно появлялось что-то похожее на недоумка".
Обстоятельства, при которых возникла дружба "недоумка" с "одним из лучших людей того, да и всякого времени", нам практически не известны. Сами друзья-заговорщики предпочитали на следствии не распространяться на эту тему, и в результате до нас дошло лишь одно смутное показание Бестужева: "Муравьев мне показал участие, и мы подружились. Услуги, кои он мне в разное время оказывал, сделали нашу связь теснее".
Пылкость взаимоотношений Муравьева и Бестужева подчас вызывала удивление и у современников, и у позднейших исследователей. Так, например, тот же Орлов характеризовал эти отношения таким жестоким образом, что историки до сих пор еще не решаются пользоваться этой характеристикой в своих исследованиях: "Около Киева жили Сергей Муравьев и Бестужев, странная чета, которая целый год хвалила друг друга наедине".
"Сентиментальной и немного истерической взаимной привязанностью двух офицеров, похожей на роман", считал отношения Муравьева и Бестужева историк Г. И. Чулков. И даже Н. Я. Эйдельман удивлялся, анализируя "непонятную дружбу" "видавшего виды подполковника с зеленым прапорщиком".
Между тем, ничего "странного" и "непонятного" в этой дружбе нет. Во-первых, Муравьев и Бестужев были не только друзьями, но и родственниками. Мать Бестужева-Рюмина, Екатерина Васильевна, урожденная Грушецкая, состояла в кровном родстве с Прасковьей Васильевной Грушецкой, мачехой декабристов Муравьевых-Апостолов. Скорее всего, познакомились будущие декабристы еще в юности.
Во-вторых, не совсем правы те современники и историки, которые рассуждают о большой разнице в возрасте между Муравьевым и Бестужевым. Разница между ними – всего четыре года. Правда, Муравьев был участником Отечественной войны и заграничных походов и имел военный опыт, которым не обладал Бестужев.
Образовательный уровень обоих тоже был примерно равным: Бестужев, хотя не учился за границей и в корпусе, получил блестящее домашнее образование, затем экстерном сдал экзамены в двух учебных заведениях: Московском университете и Пажеском корпусе. И, наконец, было много общего в их характерах: у обоих за внешней "сентиментальностью", "энтузиазмом" и "экзальтацией" скрывались железная воля и решительность.
Естественно, что сближению двух офицеров способствовали общие "несчастья": как и Муравьев-Апостол, Бестужев-Рюмин служил в Семеновском полку – и после "истории" 1820 года тоже был выслан на юг, в армейский Полтавский полк.
Однако в делах тайного общества Муравьев и Бестужев-Рюмин отнюдь не "составляли одного человека". Между друзьями существовали политические разногласия: Муравьев, например, не одобрял радикализма своего друга по вопросу о судьбе "императорской фамилии". Еще в январе 1823 году Бестужев, вняв убеждению Пестеля, дал согласие на "убиение" императора, Муравьев же долго противился этому.
Не нравилась Муравьеву и бестужевская категоричность при решении вопроса о судьбе цесаревича Константина. Когда Бестужев-Рюмин, исполняя отданный "именем Директории" приказ Пестеля, стал требовать от поляков "немедленного истребления цесаревича", Муравьев заметил своему другу: "Зачем хочешь ты взять на себя преступления другого народа, не довольно ли уже того, что мы вынуждены были согласиться на смерть императора?"
Молодой заговорщик прекрасно знал как о конфликте Пестеля с Трубецким, так и о сложностях в отношениях Пестеля и Муравьева-Апостола. "В Тульчине подчеркнуто рассматривали нас скорее как союзников Общества, нежели как составную его часть", – утверждал он на следствии. Однако вопрос о роли самого Бестужева в этом кризисе никогда историками не ставился, предполагалось, что он безусловно поддерживал своего друга в споре с Пестелем.
Судя же по документам, позиция Бестужева-Рюмина была гораздо сложнее.
Показания Бестужева-Рюмина содержат несколько метких характеристик личности и дел председателя Директории. Самая известная из них – в его показании от 27 января 1826 года: "Пестель был уважаем в обществе за необыкновенные способности, но недостаток чувствительности в нем был причиною, что его не любили. Чрезмерная недоверчивость его всех отталкивала, ибо нельзя было надеяться, что связь с ним будет продолжительна. Все приводило его в сомнение; и через это он делал множество ошибок. Людей он мало знал. Стараясь его распознать, я уверился в истине, что есть вещи, которые можно лишь понять сердцем, но кои остаются вечною загадкою для самого проницательного ума".
Эта цитата позволяет сделать вывод: Бестужев действительно хорошо "распознал" лидера южан. В отличие от многих не слишком проницательных современников, он не обвиняет Пестеля в бонапартизме. Он говорит о другом: доверчивый романтический век диктует человеку соответствующую линию, манеру поведения. Человеку недостаточно "чувствительному", недоверчивому скептику невозможно рассчитывать на благоприятное мнение о себе. Однако, как свидетельствуют бестужевские показания, сам относился к Пестелю не так, как "все".